Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Географические открытия 19 века реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Географические открытия 19 века реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Географические открытия 19 века реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Глядя на него, всем хотелось работать лучше. Маму отвозил. Наверху, кажется в мезонине, кто-то как будто ходит осторожно, на цыпочках — но это тоже снег.

Она устраивала на лекциях игры в шарады, литературные викторины, обсуждения институтских событий, последних советских книг и кинокартин. А после уроков они занимались «закалкой воли»: ходили по каменному парапету набережной, расставив руки для равновесия. Вадим был взволнован: он чувствовал, что сегодняшнее занятие в общем всем понравилось, несмотря на такое неудачное начало. — Это на третьей странице, двухколонник. Студент что-то отвечал, но голоса его не было слышно из-за дружного смеха зрителей. — Да, все исполнилось… — сказала Рая задумчиво. Она вчера тут такую подготовку развила к вашему приезду — страшное дело! Комнату убрала, стол мой письменный — вот посмотри: этот стол прямо сфотографировать надо и в «Пионерскую правду» послать. У Сергея был вид необыкновенно серьезный и озабоченный. Потом запускали бумажного змея. Пойдем быстрее, а то Андрей уже на холмах, наверное, а мы здесь. — А вон этот-то! — обрадованно кричал мальчуган рядом с Вадимом и без устали подпрыгивал, чтобы лучше видеть. Он понимал, что она скрывает от других свое настроение и разговор о Лагоденко для нее сейчас будет неловким, тягостным. — Да? — сказал Андрей изумленно и после минутного молчания пробормотал: — Тогда я это… может, они на танцах, пойду посмотрю… И он поспешно скрылся в темноте.

— Вадим с удивлением прислушивался к собственному голосу, который казался ему неузнаваемо громким и торжественным. Она была ленинградкой. — Ребята, что ж теперь с Петькой будет? — спрашивала она растерянно.

Когда снова заговорил Спартак, Вадим уже слушал его с интересом.

Этот листок из тетради в клетку, чернильный след пальца в углу вмиг оживляют в их памяти многое-многое из той светлой, шумной и уже далекой жизни, которая называлась — школа… — Ты хорошо рисовал, тебе бы учиться этому делу, — говорит Сергей задумчиво.

Вадим усмехнулся: «Ну и что ж, зато я уже что-то делаю, а они все разговаривают.

Видите, я еще человек новый на заводе и, например, не знал, что у наших комсомольцев есть такая связь со студентами. Был, так сказать, период переоценки ценностей, было и тяжело и неприятно, но… время, говорят, лучший лекарь. Это будет полезней и для рефератов и для студентов — они легче усвоят лекционный материал.

Меня, говорит, обвиняют, например, в низкопоклонстве. Вадим сказал, что он не голоден и есть ничего не будет.

Других предложений не было. — Лагоденко, соблюдай порядок! — сказала Марина строго. Отчего ты все время заводишь разговор о своем реферате?» И он уже никогда при ней не заводил этого разговора. — Мы соберем закрытое бюро. Он знает, где это. — И добавила серьезно: — А в общем ты делаешь успехи.

Оказывается, ваш институт, Лена, шефствует над моим заводом. В маленьком фойе было много людей, ожидавших начала сеанса. Как в детстве он любил показывать товарищам свой альбом марок, интересные книги из отцовской библиотеки, так теперь он нетерпеливо ждал минуты, когда он покажет Рашиду свою галерею, с любимыми своими картинами — точно готовился сделать ему драгоценный подарок… И вот он — узенький, скромный, выбегающий к гранитному борту Канавы, знаменитый Лаврушинский переулок. :

— А мы прошли северней, через Румынию. Куда бежишь-то? — Я из больницы. Я передавал тебе? Вадим отрицательно покачал головой. — Ну, хорошо.

Мне казалось, что я никогда не запомню всей этой кучи дат, мельчайших событий, героев по имени-отчеству… Ребята из общежития, которые меня экзаменовали, тренировали, стали сыпать меня на простых вопросах.

Он все время старался выбирать простые, понятные слова, не слишком вдаваться в теорию и делал главный упор на биографию Маяковского, на веселые рассказы о его блестящих, остроумных выступлениях, молниеносных ответах.

— Заладила тоже: «счастлив, счастлив»! Надо выяснить сперва, что такое вообще счастье.

Это не смешно, напрасно вы фыркаете, товарищ Мауэр!. — Ну, привет! Он ушел в освещенный подъезд метро. К той мирной и трудовой жизни, о которой он мечтал на войне, ради которой он вынес столько лишений, одолел так много трудностей и прошел в кирзовых сапогах полсвета.

Исчезли две девушки, попрощался летчик и ушел в соседнюю комнату спать.

Свидетелей нет. — Так вот, Вадим, — Горн первый раз назвал Вадима по имени. — Доклад у меня, конечно, вышел не блестящий, — сказал он, улыбнувшись смущенно. Начальника вашего нет, я тебе потом требование оформлю… Из глубины помещения отозвался ворчливый стариковский голос: — Папаш здесь нету! Папаша дома остался, на печи! А без требований мы не отпускаем. И вообще это мое дело — откуда, откуда! И тебя не касается. Когда шумно, со смехом все наконец уселись, встал Лесик и произнес следующую речь: — Братья и сестры во стипендии! Мы собрались сегодня в нашем дорогом манеже для двойного торжества. Несколько бегло. Палавин быстро вышел из комнаты в прохладную полутьму коридора. Мяч идет колом — смертельный! Бражнев ловит его концами пальцев, но мяч отлетает далеко в сторону… — А-а-ах!. Пойми ты… пойми, что никакие обстоятельства, никакие женщины не мешали тебе уехать, ты мешал себе сам. Но Вадим ясно почувствовал, что это уже не прежний Палавин — блестящий, самоуверенный, в немеркнущем ореоле удачи. Не в пример другим девушкам. Куда уж благополучней! А для нее это горе, ты понимаешь? — Вадим открыл глаза и выпрямился. Потом они ходили по фойе и рассматривали фотографии артистов.

Ему это раз плюнуть. Небо на западе в клубящихся густо-лиловых тучах еще светлело. Ни в чем, понятно, себе не отказывает. Вот я был оппонентом Фокиной, знаю ее работу о повестях Пановой.

— Ах, не знаете? Прощение отменяется! Однако прощение состоялось, и Лена тут же предложила Вадиму пойти в кино, посмотреть новый фильм. Хочешь поссориться? — Нет, — сказал Вадим, качнув головой. — Да, и вообще остроумный парень. Высшим проявлением человеческого гения, казалось ему, был гений вождей, умение внушать людям волю к высокой цели и вести за собой.

— Ах, вы играете? — вновь удивился Козельский. Среди студентов сновали мальчишки, наиболее осведомленные и азартные болельщики, — они не пропустили, наверное, ни одного дня, ни одной встречи в соревнованиях. — Ну, я вижу, вы тут до ночи засели, — сказала вдруг Лена, которая долгое время молчала и задумчиво сидела среди споривших. :

Засим — до свиданья, спасибо за лекцию.

«Любовь — это когда хочется того, чего нет, но что обязательно будет». — Парень с головой, — подтвердил Кузнецов, серьезно кивнув.

— Народ молодо-ой… Это мы с Райкой люди солидные, женатые, сидим тут по-стариковски.

— Слышу, — сказал Вадим, кивнув. Тонкое, — сказала Лена, — хотя для мужчины это не главное. — Нечего его жалеть. Они не успели дойти до реки, как началась вьюга — ветер ударил в лицо, опаляя снегом, выхватывая дыхание. Вы понимаете? Ночью не дам, а утром дам, — голос у него был тихий и внятный, как будто он разъяснял что-то очень простое бестолковому человеку или ребенку. Все вокруг заволокло густой пеленой падающего снега. Идут страшные споры. Несколько секунд они топтались на одном месте, делая нелепые короткие шажки и всеми силами, но безуспешно пытаясь обойти друг друга. А мне просто приятно слушать, как вы командуете. Все становилось на свои места. — Завидую я иногда тургеневским героям — только и делают, черти, что друг к другу в гости ходят и чай пьют. — Ну, будь здоров… Вадим ушел от Лагоденко недовольный, досадуя на самого себя, точно он уходил от тяжелой работы, даже не начав ее по-настоящему… А в первом часу ночи, когда в комнате был уже погашен свет и все спали, пришел Андрей. — Тюлень ты, тюлень! Левчука не видел? — Где-то здесь был. Между прочим, и у меня насморк, и у отца насморк… Оля посмотрела на брата с сожалением и вздохнула. Он смотрел на Вадима упорно, исподлобья, с напряженным ожиданием и, вероятно, с надеждой, и Вадим понял, что ему нельзя сейчас целиком поддерживать резкую критику Балашова, как бы ни была она справедлива.

Он уже не слушал спора. Глаза его, необычайно расширенные, восторженно блестят. — А вот интересно: существует ли между слесарями и, допустим, токарями что-то вроде соперничества? Ну, вроде чеховского: «плотник супротив столяра»? Лагоденко, взяв Сергея за локоть, сказал негромко: — Слушай, брось… Не задерживай человека.

— Я свеж и крепок, как майский бутон. Помедлив, он сказал: — А я вот думал, что ошибся. — Минутку… Боря! Слышались смутные голоса далекой, большой квартиры, вероятно полной людей. Даже не знаю… Вот если бы ты пришел к нему… мне кажется, он бы тогда задумался, он бы понял, потому что ты… вот ты такой.

Но тот неприятный осадок, который он безуспешно пытался перебороть, возник вовсе не оттого, что кто-то мог плохо подумать о нем или о ней. Прошло полчаса или час, а вьюга не прекращалась. Почему Лена? Что в ней такого особенного? Почему не Рая, не Марина, не та девушка в меховой мантильке, с которой он каждое утро встречается на троллейбусной остановке, — они так привыкли видеть друг друга в определенный час, что даже стали кланяться при встрече как знакомые. :

И Вадиму почему-то понравилось то, что Альбина Трофимовна увлекается Данилевским хотя узнал бы он это о своей матери — наверно бы посмеялся , и вообще она показалась ему приятной, образованной женщиной и очень красивой — похожей на Лену.

Рашид взлетает, как птица, бьет — удар по звуку смертельный, но мяч цепляется за сетку и мягко, несильно перелетает на ту сторону… Болельщики химиков оглушительно аплодируют, глупый народ… — Я плохо кидаю? — тихо спрашивает Вадим, хотя прекрасно знает, что кидает он хорошо.

— Я хочу, чтобы ты забежал как-нибудь послушал отрывки. В автобусе осталось наконец только трое: кондуктор, Вадим и еще кто-то похрапывающий в заднем углу.

И я уже твердо верил. Этого, правда, Валя не просила передать, и Рая добавила последнюю фразу от себя. «Это уж, — решил он, — любая аудитория должна принять хорошо». Это говорилось в двадцатом году. Мастер люто ругался. Валя встретила Вадима по-дружески приветливо, но в глазах ее он уловил беспокойство. Зачем, в конце концов, надо ему одолжаться у Козельского? С таким же успехом достал бы книгу в библиотеке… Голоса Козельского и Сергея все еще гудели в коридоре. Федя Каплин сейчас же вскочил и, наклонившись с озабоченным лицом к профессору, заговорил с ним вполголоса. — Ага, ты сам-то собираешься уезжать! — Но я тоже не на веки вечные, еще приеду… — Ну да, — говорит Оля в тон Вадиму, — когда я окончу Тимирязевку и уеду на Камчатку. Может быть, и ничего не выйдет. Он притащил из своей комнаты два эспандера со стальными пружинами и предложил их растянуть — сначала один, а потом оба вместе. И они тебе не мешают, Костя, — сказала Альбина Трофимовна. Да, центр Москвы обозначался теперь только геометрически и символически, определяемый Кремлем и Красной площадью, ибо все коммунальные и городские блага, которые связывались прежде с понятием «центра»: газ и телефон в квартирах, универсальные магазины, театры, кино, удобный транспорт, — все это становилось теперь достоянием всех двадцати пяти «хороших районов» Москвы.

— Я хотел поговорить с тобой о нем, — сказал Вадим. Вадим отрицательно покачал головой. Почти год после победы над Японией прослужил Вадим в армии на маленьком, заброшенном в сопках забайкальском разъезде.