Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Финансовой менеджмент в страховой компании курсовая

Чтобы узнать стоимость написания работы "Финансовой менеджмент в страховой компании курсовая", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Финансовой менеджмент в страховой компании курсовая" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Сергей не мог стать законченным «панамистом» или «безнадежным скотом», потому что вокруг него были здоровые люди, огромная, крепкая жизнь. У него уже пропал всякий интерес к этой книге, и он с легкостью отказался бы от нее, но это было теперь неудобно.

— Уши вянут. Трудно сказать. Он шел ссутулясь, боясь оглянуться, чтобы не увидеть Нину Фокину, Раю, худенькую, с тонкими детскими руками Галю Мамонову и ребят, которые все, должно быть, поняли и теперь шепотом, неслышно для него говорили об этом друг другу. — Мал еще. Последние два года и несколько лет перед войной этого не случалось. — Разговорррчики! Довольно! — вдруг крикнул Лесик, вставая. — Не надо так много кушать, — сказал Сергей. — Сейчас найдем, момент! Так, так, так… Видите, земля навалена? А в аккурат за ней столбик лежит с двумя планочками, его бы к забору оттащить. Потому что она и в жизни сухая педантша, Козельский в юбке, и по жизни ходит с красным карандашиком. Я потерял устойчивость, как судно с перебитым килем. Ну еще раза два схожу. Это все для нас, вокруг нас… — Мы участвуем в избирательной кампании. — Сказала какую-то чушь о Рылееве. Кстати, люди, которые так прекрасно все понимают, никогда почему-то счастья не достигают. Всегда находил какие-то причины, чтобы не пойти, что-то врал, выдумывал. — Это не бывает так просто, сразу… — Почему же сразу? — тоже шепотом и растерянно спросил Вадим. «Значение в развитии…» Здесь надо говорить о самом направлении реализма.

Все эти едкие эпиграммы, мгновенные разящие каламбуры, остроты, анекдоты он припас под конец своего доклада.

И все оттого, что он раньше времени строил разные планы относительно сегодняшнего дня и теперь все порушилось.

На фронте много простых вещей я понял совсем по-новому, глубже. Еще он читает, иногда мне задачи помогает решать.

Девушка взглянула на сохнущую «молнию» и радостно сказала: — А мне как раз вы нужны, а не Кузнецов! Мне сказали, что вы в редакции, но там заперто.

— Что вы так смотрите? — удивленно спросила Оля. Ты помнишь, как он сдавал историческую грамматику? Наш старик глаза вытаращил.

— Это реферат Нины Фокиной о повестях Пановой. — Обязательно. На столе, прикрытая салфеткой, стояла тарелка с сухим ломтем хлеба, головкой лука, яичной скорлупой… Под лампой на комоде Вадим увидел недописанное письмо: «Здравствуй, дорогой мой мальчик! Однако ты не держишь своего слова — писать раз в неделю.

Когда стало тише, студент задумчиво переспросил: — Какое море? — Да. Нажимая правой ногой на педаль, человек заставлял молот с легкостью расплющивать кусок металла.

Когда поплыли обратно, я отстал. Он сказал, что члены общества должны выдвинуть одного делегата на научную студенческую конференцию Ленинградского университета. :

Это же дружеский шарж! — Дружеский, оно конечно… Удружили, говорите? — И Кречетов вдруг громко и заразительно расхохотался.

— Да, я эту схоластику терпеть не могу. И вот мать и Женька… Я этого не хотела, Дима! Ты понимаешь? Они сами, меня даже не было дома… Мать спросила, думает ли он жениться. — Вот твое знание людей! — торжествующе шептал Сергей.

Для Сергея сообщение это было неожиданным. Я этого человека давно знаю. Разве он не был радостным? Разве не испытали эти люди, и он вместе с ними, настоящую радость оттого, что добровольно пришли на стройку и работали честно, до усталости, до седьмого пота в этот холодный декабрьский день? Разве не испытали они самую большую радость — радость дружбы, радость одного порыва и одних стремлений для каждого и для всех? Впрочем, их чувства были гораздо проще, обыкновенней, чем эти мысли, взволновавшие вдруг Вадима… — Бело-ов!.

Вадим видит по их напряженным, угрюмо заставшим лицам, что они твердо решили отомстить за поражение, и отомстить жестоко.

Вам понятна моя мысль, Лагоденко? Вот, не ловите меня на слове, а постарайтесь понять: хоть вы и бородаты и, возможно, имеете потомство, но вы еще школьники, вы учитесь.

Узел в легких оказался не опухолью, а эхинококком… — А что я говорил?! — воскликнул один из врачей.

Через каждые десять шагов он оборачивался и поджидал Олю. Он наткнулся вдруг на изображение многоколонного дворца, который показался ему очень знакомым. От Ивана Антоновича ни на шаг не отставала Лена. — Я ухожу в театр. — Я очень рада за тебя, Дима… Наступила пауза. Он шел, глядя под ноги и машинально стараясь ступать в сухонькие трескучие лужицы, прикрытые ледяной коркой. Но Вадим был расстроен сегодня вовсе не из-за Лены, как думала Вера Фаддеевна. — Приезжайте, ребята. Тот стоял без шапки, в высоких черных валенках и шерстяной фуфайке и прибивал к калитке задвижку. Она повернула голову и, не поднимая ее с подушки, молча посмотрела на сына. Так… — она устало усмехнулась, — житейская история. В квартире на верхнем этаже еще продолжалось веселье: доносились приглушенные хоровые крики, отдаленно напоминавшие пение, в потолок беспорядочно, по-пьяному, стучали в пляске ногами. И надо сейчас же начинать, чтобы вторая смена увидела. Рассказав обо всех цветах, Оля подвела Вадима к небольшому горшку, стоявшему на отдельном столике. На последнее апрельское воскресенье был назначен в одном из столичных парков спортивный студенческий праздник. — Ко мне? Пожалуйста. — Ни одного билета, черт знает, безобразие… — пробурчал Вадим, искренне огорченный. Давай-ка подумаем… — Он зажмурил вдруг глаза и заговорил медленно, сосредоточенно, как бы оценивая в мыслях каждое слово. — Рак легкого? — переспросил Вадим, бледнея. Училище находилось за городом, и сразу за ним лежали голые пески с редкими колючими кустарниками. Наша квартира в полном вашем распоряжении — пожалуйста, веселитесь, никто вам не помешает. Рак легких, — говорил Вадим угрюмо, исподлобья глядя на Валю. — Вы понимаете, редчайший экземпляр! — наконец выпрямившись, сказал он, подняв к Вадиму необычно сияющее, помолодевшее лицо. — И курит, и любит сладкое. Вадим, ну что за характер у человека? — сказала она тихо и с горечью, повернувшись к Вадиму. В институте Станицына любили — человек он был очень знающий, авторитетный, но отличался предельным мягкосердечием и рассеянностью. И сделаю так, что ты будешь видеть маму чаще. Догадался бы встретить. — Какие пустяки? Ты покупал билеты? — Нет, ну… Ничего ты мне не должна. Наконец она пришла и сообщила, что была занята переездом на новую квартиру.

— Ты знаешь, где вы находитесь? — спросил Сырых. — Кого? — спросил Вадим машинально, думая о своем, и только потом удивился ответу Андрея.

— Обидно! Андрей печатается, Фокина, синечулочница, а Вадим Белов, понимаешь… — Белов не пропадет, — сказал Вадим улыбаясь. Говорил, что для нас, большевиков, это неисполнимая, фантастическая затея. Люди, стоявшие у автомата в очереди, стучали гривенниками в стеклянную дверь. Там уже сидел Левчук.

— Все равно! Должно быть похоже. Он собирался сразу поступать в институт, — а я уже была студенткой, — и он расспрашивал меня о студенческой жизни, об экзаменах, о приеме, о наших вечерах, обо всем этом. :

Можно и так. Это был высокий, толстый, угрюмый человек, который никогда не улыбался и очень мало разговаривал.

Бежали троллейбусы, переполненные людьми и светом. — И здесь строят, работают день и ночь… — не оборачиваясь, себе под нос бормотал Спартак.

— А красивая, знаешь! Брови такие — у нас говорят, как арабская буква лим.

И слезы были, и ссоры — все-таки пятнадцать лет! Ребята, и опять вы вместе! А? Ну, не чудеса ли? Оба живые, орденоносные… Ну, обнимитесь же! — Я, кстати, не орденоносный, а только медаленосный, — бормочет Сергей усмехаясь и притягивает Вадима к себе за плечи. Сядьте там. Коронный удар Сергея! Мяч вонзается в защитника и застревает у него в руках… Игра идет все быстрей; химики забивают первое очко, но Сергей сейчас же забивает два. Нет, Вадима это не трогало. Лежал в кровати, закинув руки под голову, и думал о всякой всячине. Вадим решил больше не смотреть в их сторону. — Я бы, знаете, поехал сначала недалеко. Вообще не довелось побывать в Европе. Вадим вновь пошел на завод. Потом Саша спросил суровым голосом: — Чай пить будешь?. Он нам, я думаю, кое-что подскажет. Для чего он, оказывается, ходил на завод? Все для того же. — Настоящее горе, виной которому он один! — А я во многом виню и девушку. — Я должен был тебе сказать, во-первых, что я никаких парламентеров к тебе не засылал. Голос его слегка дрожит. Вдруг он спрашивает: — Ты помнишь тот зимний день начала восемнадцатого года, когда мы встретились с тобой в Петрограде? — Помню, — говорит Сизов.

Библиотечные девушки белками носились по лабиринту стеллажей, вспархивали на приставные лестницы, то и дело восклицали привычными, однотонными голосами: — «Коварство» из библиотеки не выносить! Последний экземпляр.

— Какому переходу? — спрашивает он высокомерно, уязвленный тем, что кто-то вздумал поправлять его. Да, лицо ее трудно будет забыть. О нем недавно в «Комсомольской правде» писали. В это время учреждение, где работала Вера Фаддеевна, эвакуировалось в Среднюю Азию и Вадим скрепя сердце уехал вместе с ней в Ташкент.

— У меня к тебе дело есть, Андрюшка. Вадим целый год проходил в гимнастерке и только ко второму курсу сшил себе костюм и купил зимнее пальто. :

Она долго была помехой Вадиму, потом это как будто кончилось, а теперь она снова будет мешать… Неожиданно резко, пронзительно зазвонил в коридоре телефон.

А сам был весь потный, как рак, потому что старался изо всех сил. В будущем это компилятор, если он будет ученым.

Спартаку?. — Перчатки? — спросил Вадим. — Мак может провести сеанс одновременной игры в шахматы, Белов расскажет что-нибудь о русском сентиментализме.

Андрей только здоровался с ней и смотрел на нее, когда она проходила по цеху. И я уже твердо верил. И жевать мороженые мандарины. Теперь начнем учиться, пробиваться, как говорят, в люди, а это легче одному, необремененному, так сказать… Вадим плохо слушает, точнее — он плохо понимает Сергея. И с папой. Отстает бригада Горцева. Карандаш ее забегал по бумаге, самовольно рисуя буквы, и Вадим уже мог прочесть рядом с первой, огромной и жирной буквой «П» еще четыре буквы: «алав». Вадим потушил свет и лег в постель. Ему хотелось обнять ее. Прорвались с ходу, вот с этой улицы, а фашисты сидели в большом доме, здесь его не видно, и палили по нашим танкам. Глупая девочка! Что ж, не надо комедиантствовать! …Как всегда сразу после лекций, в читальном зале было много людей и шумно, в той мере, в какой может быть шумно в библиотеке. В интимной жизни каждого из нас существует много сторон, недоступных постороннему глазу, трудноуловимых оттенков — будто бы незаметных, а на самом деле очень значительных… Ее ли он обманул? А может быть, он обманулся сам — любил, идеализировал свой предмет, а затем наступило жестокое разочарование… Ничего не известно. И вот давайте поговорим, потому что… — и, мрачно насупясь, Вадим закончил скороговоркой: — …Потому что пока еще есть время. — Ого! Только учти, Белов, объяснения на катке бывают очень скользкими.

— Кстати, он наш лучший резьбошлифовщик. — А ты, Вадим, молчи! — кричит Воронкова, отбегая к своему месту. Человек он все же не потерянный, я думаю… Так мне кажется, во всяком случае… — Спасибо, — сказал Палавин.