Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Философия истина как цель познания реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Философия истина как цель познания реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Философия истина как цель познания реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Вот следующим вопросом Козельский наверняка его угробит… И Козельский, очевидно, думал так же и продолжал настойчиво, все с большим азартом и вдохновением, забрасывать Вадима вопросами по «фактическому материалу».

— Я звонил тебе утром, — говорит Вадим. Послезавтра. 1938 год. Вадим знал, что не все пошли на воскресник одинаково охотно — одни отрывались от занятий, другие от долгожданных встреч и воскресных развлечений, кто-то третий был просто ленив и любил поспать, и, однако, все они шутили теперь, смеялись, были искренне довольны тем, что не поддались мимолетному малодушию, ворчливому голосу, который шепнул им сегодня утром: «Без меня, что ли, не обойдутся? Это же добровольно, в конце концов…» В шеренге девушек, где-то в середине колонны, шла Лена. Он точно замерзал в своем легком габардиновом плаще и стоял, втянув голову в плечи, с поднятым воротником. Взяв скамью двумя руками, Вадим разом поднял ее над головой. — Да? Ну… не знаю, может быть, — Сергей сделал зевающее лицо и, прикрыв ладонью глаза, сжал виски большим и безымянным пальцами, — что-то голова тяжелая. Сейчас мы с тобой перекусим. Он уже не записывал всего, что обильно и бурно возвращала ему память. Кто-то завел патефон, но пластинки крутились впустую — желающих танцевать пока не было… Вадим во всяком случае не испытывал ни малейшего желания танцевать… Ему не терпелось знать, дома ли Медовский.

Вадим сел на диван. Вадим усмехнулся: — Вы же пифии, все знаете. — Значит, так… Встретил я Козельского, и он будто не в себе… — Лагоденко замолчал на минуту и вдруг стукнул с досадой кулаком по колену.

Вон Максимка, наверно, — он мотнул головой на Мака, — уже пашквиль на меня в газету пишет.

— Я у тети Наташи буду ночевать! Как раз надо ее навестить, я ее полгода не видела. Правильно, конечно, — заговорил Лагоденко, и Вадиму уже нравились его самоуверенный тон, его неуступчивость, резкость.

Ему казалось, что у них виноватые лица и такой вид, точно они скрываются от кого-то.

Вдруг лицо ее просияло. — По-моему, тоже! — сказал Батукин вызывающе. Да, она не была на фронте, не прошла такой жизненной школы, как Рая Волкова. — А где этот Ференчук? — спросил он. Потом он часто бывал здесь с Сергеем. А у меня — порыв вдохновения, черт его знает! Осенит вдруг, подхватит, и лечу, как с трамплина.

Отрывной календарь, весь исчерканный заметками. Хотя он с завтрака ничего не ел, сейчас даже думать о еде не хотелось. Вечно ты хнычешь, а всегда пятерки получаешь.

Стало известно, что Сизов долгое время отказывался перевести Палавина на заочное отделение, но тот все же настоял и оформил перевод.

Работа не клеилась. — Какая же? — Я хотел бы встретиться с вами, когда вы вернетесь в Москву заслуженным человеком. И вот он начинает: длина носа сорок три миллиметра, первый зуб появился в двадцать шестом году, волосяной покров такой-то густоты и так далее. :

— Я, между прочим, еще не читал… — А что ты вообще читал? — Да Валек ведь только свои произведения читает! — сказал кто-то, и все засмеялись.

Мама». Лагоденко с видом полного недоумения развел руками и расхохотался: — Ну — Андрей! Теперь он окончательно растерялся! Нет, он все-таки у нас странный человек… — И убежденно тряхнул головой: — Страннейший.

Как говорить с ним? Вздохнув, Сизов говорит медленно: — Если хочешь, ты тот самый чеховский профессор, для которого не Шекспир важен, а примечания к нему.

А свой будешь спокойно писать во втором семестре.

— Понятно. И вот приехал учиться — Севастополь оставил, друзей оставил, двух вестовых и командирский оклад променял на койку в общежитии и папиросы „Прибой“ вместо завтрака.

— Ну вот, хлопцы, слушайте… — наконец проговорил он машинально, все еще думая о чем-то другом.

Надо помнить… — Что мы представители, — перебил ее Сергей, — олицетворение, так сказать, и авангард… — Сережа, я не шучу. Ирина Викторовна сразу же принялась за приготовление обеда — побежала на кухню, потом прибежала обратно, опять на кухню, зазвякала там посудой, застучала картошкой, звонко бросая ее из ведра в миску. Лагоденко прошептал Вадиму на ухо: — Хороший реферат, честно говорю. Даже о цели жизни говорили… И, знаешь, это были очень естественные и очень простые, искренние слова. Только завтра смотри занимайся! Слышишь? — Он сурово погрозил Вадиму кулаком. — Все равно не выйдет, так и знайте! Я этот экзамен пересдам. Ведь воспитан он на старой русской литературе… — А мы на чем воспитаны? — спросил Сергей. А лыжи брать? — Не надо, у Андрея есть. И снова Вадим видел ее немолодое, светлоглазое, в сухих морщинках, родное лицо. А чего он все-таки хотел? Пожалуй, он хотел затеять спор по существу и «по душам», оправдываться, доказывать, обрушиться на Вадима многопудовой эрудицией, но самому начинать этот спор было неловко, недостойно, а Вадим так и не начал. — Обидно! Андрей печатается, Фокина, синечулочница, а Вадим Белов, понимаешь… — Белов не пропадет, — сказал Вадим улыбаясь. Через неделю была операция. Многие из них учились в школах рабочей молодежи, а некоторые, вероятно, были такими же студентами, как и он, — учились в вечерних институтах.

Сердце стучит, сжимая грудь ноющей, глубокой болью. Надо было отвечать спокойно, с достоинством и сказать ему прямо в глаза то самое, что он говорил на собрании.

А теперь, мне кажется, она состарилась, облысела, стала какой-то маленькой, приземистой… А вот сосны выросли — посмотрите какие! Поднялись на гору.

— Я, вероятно, выступлю на собрании. Лена стояла перед зеркалом в длинном темно-зеленом платье, оттенявшем нежную смуглость ее обнаженных рук и открытой шеи. — Ой, Вадим, я за вас так болею, а вы проиграли! — говорит она, сделав плачущее лицо. Он не сумел бы остаться спокойным и неминуемо наговорил бы лишнего — того, о чем следовало говорить не на таком вечере и не теперь. :

Десять человек перетащили его к забору.

Ручаюсь, что не укатит. Лена помахала ему рукой и скрылась за поворотом лестницы. С театром все получилось неожиданно. — Откуда ты знаешь? Галя! Но она уже убежала. Они часто спрашивали его, отведя в сторону: «Что это у вас за дивчина в группе — кудрявая такая, все время смеется?» Он догадывался: «А-а, Леночка? Есть такая! — и шутливо предлагал: — Хочешь познакомлю? Чудесная девочка, веселая, поет замечательно».

А как же я буду петь? Ведь на той неделе репетиции к новогоднему вечеру, и вообще мой концертмейстер сказал мне категорически… Я даже не знаю… Вадим шел рядом с ней, все ниже опуская голову.

От раннего утра до позднего вечера учились курсанты трудным солдатским наукам: шагали в песках по страшной азиатской жаре с полной выкладкой, рыли окопы, учились пулеметной стрельбе, вскакивали сонные по тревоге и шли куда-то в ночь, в степь десятикилометровым маршем, причем обязательно в противогазах. Если пятнадцать лет назад хорошим районом считался, к примеру, Арбат, то десять лет назад не менее хорошим районом стало Ленинградское шоссе, а еще через пять лет и Можайское шоссе, Большая Полянка и Калужская, а после войны и много других улиц не без основания стали соперничать с Арбатом и называться «хорошим районом». Он молча и независимо шагал рядом с Вадимом и долго не решался вступить в разговор. Андрей в потемках нашел койку друга и толкнул его в плечо. И скорее назад, чем вперед. — Серьезно? — обрадовался Кузнецов. Вадим слушал Спартака с напряженным и все возраставшим вниманием. Вскоре, однако, она сама разговорилась и рассказала, что учится в сельскохозяйственном техникуме и мечтает посвятить себя лесному делу. Конечно, надо идти. Кто-то захлопал в первом ряду. И в городе, деловом и дождливом, в его будничной суете не было и следа этой жизни.

Теперь он не сомневается в этом, — он видел мосты в Праге и в Вене и множество других мостов в разных странах. Выступление это оказалось для Палавина самым страшным, уничтожающим.

До ворот они дошли молча, как будто все вместе и каждый сам по себе. Погуляем, подышим воздухом, на лыжах покатаемся. — А Сергей не поедет. К своей матери — Ирине Викторовне.

Он махнул рукой и стал быстро спускаться по лестнице. Лицо ее от румянца было таким же темным, как свитер, и только дрожащими полосками белели заснеженные ресницы. — Счастлив, — сказал он, кивнув. У нас, говорит, тоже есть Мазепа — Ли Сын Ман, но мы его все равно бросим в море, как собаку. :

— Она ведь близорука и очков не носит, стесняется». Потом к ним подсаживается русская девушка, и голоса албанцев сразу стихают — они старательно и медленно выговаривают русские слова, помогают один другому и больше смеются, чем говорят.

Прораб строительства, худой, коротконогий мужчина в кожаном пальто и резиновых сапогах, очень долго, подробно и вежливо объяснял Левчуку и бригадирам сущность работы.

Вскоре зазвенел звонок, возвестивший начало концерта самодеятельности. Площади города блестели, и последний снег вывозился с улиц на грузовиках-самосвалах.

— Это справедливо. — Платье шикарное сшила: «Ой, девочки, как я эту безвкусицу надену? Я и так уродка!» А сама красивей всех нас. Может быть, ты сможешь помочь как-нибудь, посоветовать… Я думал, ты уж не работаешь здесь. — Зачем ты это сделала? Нарочно? — подойдя к Люсе, тихо и возмущенно спросила она. — Какая же? — Я хотел бы встретиться с вами, когда вы вернетесь в Москву заслуженным человеком. На той неделе сдам. Парад начался. — Ты слышишь? Андрей? — Что тебе? — Я спрашиваю: ты передавал Вадиму приветы от меня? — Какие приветы? Не помню. — Серьезно, Саша, я помню Вадима таким крохотным! Мы жили на даче. Оно возникало расплывчато и мгновенно, как в сновидении. Они оделись и вышли на улицу. В пышном сиянии голубых, малиновых, ослепительно-желтых огней смотрели с рекламных щитов усталые от электрического света, огромные и плоские лица киноактеров. Этот знакомый шум — лязганье, рев моторов, гудение потрясенной улицы — напоминает ему сорок четвертый год, ночные осенние марши по венгерским автострадам, путь на Дебрецен и Комарно… Но там, за окном, — мирные танки. — Простите, какая комсомольская организация? — Комсомольская организация нашего завода. — Ну да, просто ты не любишь Лагоденко… — Я? Да вот уж нет! — с искренним жаром проговорил Сергей.

Он увидел ее издали — она шла ему навстречу в темной шерстяной шапочке, в длинном черном пальто, из-под которого белел халат. В дверь постучали. — Вот.