Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Философия аристотеля реферат со сносками

Чтобы узнать стоимость написания работы "Философия аристотеля реферат со сносками", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Философия аристотеля реферат со сносками" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Сразу же, не откладывая на вечер… Но ведь у Лены «вокал» по средам и понедельникам, а сегодня — вторник? Когда Вадим и Сергей, миновав сквер, вышли к бульвару, их кто-то сзади окликнул.

Этого, правда, Валя не просила передать, и Рая добавила последнюю фразу от себя. Во время войны дело отца было — воевать, защищать свою землю. На его звонок кто-то сейчас же побежал по коридору открывать. На отдельном низком столике телевизор. По мере того как Спартак Галустян с напряженно-суровым лицом докладывал обстоятельства дела, в зале становилось все шумнее, тревожней, шелестящей волной прокатывались удивленные возгласы и перешептывания. Что остается предположить? Самое вероятное — эксудативный плеврит. Лагоденко утверждал, что он обязательно будет работать в каком-нибудь приморском городе, чтоб из окна директорской открывался вид на море. Можно и так. Сможете? Ну, чудно. Очень вам пригодится. Он и раньше знал завод, у него много приятелей среди рабочих. — Ты знаешь… хорошо, что именно ты бригадир. — Просто, папа, случая не было. Бригадирами назначили Лагоденко, Вадима и Горцева. Марина Гравец, без умолку болтая и смеясь, сейчас же принялась за ним ухаживать — налила полстакана водки, навалила на тарелку гору закусок: винегрет, соленые помидоры, колбасу и сыр, все вместе.

— Ну, какие недостатки в моем характере? — говорил он, совершенно успокоившись. Простилась кивком, даже не сказала «до свиданья!».

Есть ли недостатки и какие.

Зато шум, звон — близко не подойдешь! Сегодня, понимаете, мы Козельского распушим, а завтра до Кречетова доберемся, будем на свой лад причесывать — что ж получится? Никому эта стрижка-брижка не нужна, она только работу тормозит и создает, так сказать, кровавые междоусобицы.

— Вы путаете. Строительный участок был расположен на одной из кривых, узких улочек, чудом уцелевших от старой окраины.

— Нет, — сказал он, — главным образом не о тебе. Для Вадима первые дни второго семестра были днями радостного возвращения к работе, к друзьям, по которым он соскучился.

Даже о цели жизни говорили… И, знаешь, это были очень естественные и очень простые, искренние слова. Счет одиннадцать — восемь, ведут химики. Сергей читал громким, внятным голосом.

Теперь о Гоголе. Мерный шаг идущей в походном строю колонны до сих пор — на третий год военной службы — вызывал в нем почти вдохновенный трепет. Чем оно отличается тогда от наших бесконечных семинаров и коллоквиумов? Ничем! Ты не согласен? — Н-да… конечно, — ответил Вадим.

— Возьмите Палавина, он парень внушительный, с трубкой. Или захотелось, знаешь, польстить себе, проверить: как, дескать, я тут, любим по-прежнему? Ведь он должен был понимать, как трудно мне порвать с этим, отойти, как я старалась забыть обо всем, раз и навсегда… И, конечно, он понимал, что мне больно оттого, что все это опять начинается и опять так же бессмысленно, бесцельно… И вот, — ну, Вадим, мы взрослые люди, так что… словом, мне показалось, что у меня будет ребенок. :

Белое небо — одно бескрайное облако — склонилось над городом, и, казалось, не солнце, спрятанное где-то в вышине, освещает землю, а это прозрачное белое небо, похожее на огромную лампу дневного света под матовым абажуром.

Тот широколицый, рябой паренек в гимнастерке, туго заправленной за пояс, с двумя кубиками на петлицах, который пробежал, хрипло покрикивая: «По вагонам, по вагонам, товарищи!», был теперь во сто раз ближе к отцу, чем все они, вместе взятые.

— А до этого какую я проделал работу! Рылся в архивах Литературного музея, в Бахрушинском, связался с университетом — там один аспирант мне очень помог, у него диссертация о Тургеневе.

Мы ходили с ним в туристические походы, лазили по пещерам, один раз чуть не заблудились в старых каменоломнях, вообще… Много было всего! — А я в детстве любила дружить с ребятами, у меня все друзья были мальчишки.

Ведь тебе необязательно присутствовать на бюро, правда же? — Нет, но я… — Подожди, ответь: тебе обязательно присутствовать или необязательно? Ты член бюро? Вадим вздохнул и проговорил мягко: — Нет, я не член бюро, ты знаешь.

Он говорил тихо и невнятно и все время, пока читал, вытирал лоб и щеки платком.

Конечно, будут шум, вопли, но это необходимо для пользы дела. А потом он сказал, что все это балаган, что его хотят женить насильно, но это не выйдет. Небо на западе в клубящихся густо-лиловых тучах еще светлело. Эту страсть грубо и назойливо вмешиваться в чужие дела по праву человека, всегда говорящего «правду в глаза», Вадим терпеть не мог в Лагоденко. — С лебедями и с «добрым утром»! — Ребята, я пока не собираюсь… — Давай, давай! Как ты будешь жить один? — Ну ладно, посмотрим… Все уже сели к столу, и Рая разливала в чашки чай. И приносит в комнату запахи весеннего города — яблочный запах мокрых железных крыш, сырой штукатурки, земли, бензина. Остановившись на середине комнаты, он как будто разглядывает, сурово и пристально, узор ковра. — Пришел доктор Федор Иванович и с ним какой-то профессор, — сказала она вполголоса. Он встал с дивана и пересел за стол Спартака. Опять к ним подъехали мальчишки и демонстративно закрутились возле самой скамейки. Да, день был испорчен. Но конец был счастливым, и снова толстячок всех смешил, и Вадим смеялся вместе со всеми. Я вот, Лагоденко, не понимаю, как ты мог, военный человек, позволить себе такую выходку с профессором? Неужели надо учить тебя, бывшего командира, лейтенанта, такой простой вещи, как дисциплина? Да неважно, как ты относишься к Козельскому! Совершенно это неважно!.

Александр Денисыч, — обратился Крылов к Левчуку, — взгляни-ка, не пришел еще Крезберг? — Федор Андреевич, о ком вы говорите? — спросил Спартак, когда Левчук вышел из комнаты.

И, между прочим, я тебе скажу, слушай… — Спартак вздохнул и, вдруг неловко обняв Вадима, пробормотал: — Вадик… ты не огорчайся раньше времени.

Вадим остановил его: — Подождите, Батукин. А потом ты пошел в гору — в свою маленькую комфортабельную горку с удобными ступеньками и осторожным наклоном. Улицы были опрятны и сухи, и казалось, если приставить ладонь к глазам и смотреть только на крыши домов и небо, что не зима в городе, а лето: и небо голубое, ни одного облачка, и так горячо, весело горят на солнце карминные крыши. :

— Тем лучше. — На своих… — повторил Вадим как будто про себя и усмехнулся.

Попробуй опровергни его. — Нет, Вадим. И Вадим аплодировал вместе со всеми и, наверное, даже громче всех. На всех заседаниях ученого совета Станицыну попадало за «либерализм».

Лицо ее покраснело оттого, что она долго стояла нагнувшись и кровь прилила к щекам.

В присутствии Сергея он чувствовал себя уверенней, на лекциях старался садиться с ним рядом и первое время почти не отходил от него в коридорах. В библиотеке Вадим почти не думал о Палавине. Или он собирался как-нибудь задобрить Вадима? Прощупать настроение? Разжалобить? Поразить эксцентричным стилем? Кто его разберет… Ясно одно — здорово пошатнулись его дела, если он пускается на такие трюки. Но я не люблю эту игру, по-моему — скучновата. — А ты прямо красавица! Цветущая, краснощекая… Это ты в походе так поправилась? — Да, было чудесно. Ты тогда чуть не засыпался. Только надо это сделать, Сережа. И для всего зала окончание речи Сергея было неожиданным. — А мы дадим, — сказала Галя Мамонова. — О вас буду говорить и о Белове… Затем выступили Нина Фокина и Марина. Все вокруг было населено роями огней. — Ты не должен был надеяться на него, а найти меня сам. На четвертом курсе у него есть друзья «библиотечные», «театральные», «волейбольные» и так далее. Я — за! А вы, девушки? Девушки засмеялись и сказали, что они тоже «за». Но Вадим каждый раз разбивал эту маленькую хитрость, говорил громким, неестественно бодрым голосом: — Ну, мам, мне кажется, надо идти.

Хорошо, что Кречетов здесь. Редактор армейской газеты, в которой Сергей когда то пописывал, работал теперь в московском журнале и обещал помочь напечатать.

— Можно сказать, да, — кивнул Шамаров. И это мы сделаем. — Глупости говоришь, — сказал Вадим, нахмурившись. — Какой ужас! — Зачем ужас? Ничего, весело. — Я должен был тебе сказать, во-первых, что я никаких парламентеров к тебе не засылал.

— Это касается твоего комсомольского лица. И все же… Сережка такой человек, что от него всего можно ожидать. У нас есть товарищи, которые пришли из заводских цехов, а еще больше из школы, так это дает вам право, Лагоденко, нос перед ними задирать? Ну, допустим, вы имеете какие-то особые заслуги, воевали более героически, — зачем же без конца это афишировать? Что вы носитесь со своей биографией, как с писаной торбой, и суете ее всем под нос? Что за самореклама? У нас в стране, товарищ Лагоденко, прежние заслуги уважаются, но они никому не дают права бездельничать, почивать на лаврах. :

Итак — Печатников переулок, это у Сретенских ворот, дом тридцать восемь, квартира два. — Лена так не считает, и что-то я не замечал… — Мак, ты же ничего не видишь! Ты всегда героически садишься на первый стол и ничего не видишь! А мы видим.

А он смотрит вслед и улыбается счастливо и изумленно: подумать только, завтра и он пойдет в Третьяковку! А если захочет, то пойдет и сегодня. — Минуточку. — А я думала, что ваша знаменитая Лена Медовская приедет.

Вылитый Петр Андреевич! Вадиму приятно это слышать — ему хочется быть похожим на отца. Он откинулся на спинку стула и даже улыбнулся.

— Если ты не можешь завтра, хочешь — пойдем в другой день? Я поговорю с Галустяном. Ведь дело-то сделано! У тебя узкая критика, а я собираюсь говорить шире, привлечь все последние материалы из газет… — Конспектов я не дам, — неожиданно грубо сказал Вадим. — У меня такое предчувствие, а я никогда не ошибаюсь… — Свисток судьи — перерыв кончился. Вот Максимов, возьмите, — он кивнул на одного из парней, — любую вещь вам нарисует, а меня хоть сейчас убей, я и собаки не нарисую… Когда занятие кончилось, — было уже около одиннадцати, — к Вадиму подошел Балашов и поблагодарил от лица всех кружковцев. — Борис Матвеевич, вот меня обвиняют в том, что я недостаточно обрисовал мировоззрение Тургенева и мало сказал о кружке Станкевича. Вадим остановился вместе с Рашидом у картины Верещагина «Перед атакой под Плевной». — Теперь возьмитесь за углы наперника! Он не знает, что такое наперник. — У него наколочка правильная!. Сев на край, он осторожно положил ладонь на одеяло Вадима и спросил шепотом: — Скажи честно… любишь Лену? — Что вдруг? — пробормотал Вадим, вздрогнув от неожиданности. Сдать-то он сдал, но с трудом, у него почти не было конспектов лекций… — Да, Вадик, тяжеленько… — сказал он, вздохнув. От Сергея. Прошло полчаса, и Вадим пропустил еще два автобуса. Вадим смотрел на сцену, следил за действиями героев, но у него было такое чувство, словно все это он видит во сне; и люди на сцене — из сна, воздушные, ненастоящие, и он сочувствует им и горячо их любит не за их нелепые, смешные страдания и вымышленную любовь, а за то, что они каким-то необъяснимым образом изображают его собственные чувства, которые переполняли его теперь.

— Слабо идет. Был, так сказать, период переоценки ценностей, было и тяжело и неприятно, но… время, говорят, лучший лекарь. Я тебя предупреждаю.