Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Ежегодно оплачиваемые отпуска курсовая работа

Чтобы узнать стоимость написания работы "Ежегодно оплачиваемые отпуска курсовая работа", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Ежегодно оплачиваемые отпуска курсовая работа" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Кто-то выдвинул Нину Фокину, кто-то опять назвал Андрея, опять Палавина. Работа, намеченная им, была так обширна, что, казалось, он не закончит ее не только к Новому году, но и к весне.

На голове у Сергея знакомая черная сеточка; он всегда надевает ее во время игры, чтобы длинные волосы не падали на глаза. — Вот те на! Обиделся? — Да нет, посмеялся только. Сосед Вадима по дому, студент МАИ, видел Вадима и Лену на улице, — в тот же вечер он сказал Вадиму, что встретил его с какой-то «авантажной девочкой», и долго, с пристрастием допытывался, кто такая. Потом он прочел, что при эксудативном плеврите «под ключицей определяется трахеальный тон Уильяма повышение гашпанического звука при открывании рта и звук треснувшего горшка». Часто Вадим спорил с Сергеем. Вадим протянул ему спички и спросил неожиданно: — Андрей, ты любил кого-нибудь? — Любил. Чей-то густой, сытый бас — кажется, того толстогубого старшекурсника, что сидел рядом с Каплиным, — проговорил: — У французов есть совет для таких темных случаев — шерше ля фам. Козельский между тем налил себе рюмку коньяку и, чуть наклонившись в сторону Вадима, быстро отхлебнул полрюмки. Все, что рассказала мне Валя, — а я верю ей до последнего слова, — только добавление к остальному.

Все зависит от обстоятельств. То есть… Одним словом, не говорил с ним принципиально и только сейчас… А сейчас меня толкнула на этот разговор одна история, которую рассказала мне давнишняя подруга Палавина — не знаю уж, по какому там ведомству.

В однообразное гудение эскалатора и шум множества разговоров врываются нарастающий лязг и громыханье.

На танках. Последние десять дней он вовсе не работал над рефератом. Лена вдруг улыбнулась. Я возмущен беспринципностью бюро — прошу записать в протокол! Что, у нас нет больше дел на бюро? Все у нас блестяще, все вопросы решены? Спартак постучал смуглым остроугольным пальцем по столу.

Вадим первый увидел его, встал, молча пожал руку.

Солнечный апрельский день, рвущийся в комнату сквозь открытое настежь окно. Его неприятно задели последние слова Сергея, этот моментальный вывод, который он сделал из сообщенного Вадимом известия о болезни матери.

— Ну ладно, прости меня, — вдруг пробормотал он угрюмо. Давай дальше. Но разве вы замечали за мной этот грех? Если вы помните, я всегда…» — и завелся на полчаса.

И — о Гоголе. — Да, брат, сложная штука… Девушки, вы кушайте мандарины, а мы пойдем с Вадимом покурить. И получится, что, например, работы по советской литературе будут писать только четверокурсники, потому что советская литература читается на последнем курсе… — Справедливо, но позвольте, — быстро сказал Козельский, повернувшись к Лагоденко.

Аз, Буки, Веди и так далее. — Ну да! Папка купил какую-то дрянь… Вы, мужчины, ничего не можете толком купить!. У меня сегодня важное собрание на заводе. С матерью у Вадима давно уже установились отношения простые и дружеские. Как мама? Вадим сказал, что мама сильно болеет. :

Как ты говорил тогда: с конспектами его лекций в руках. Главное — новые формы! Понимаешь? Интересные, действенные! Одной идеи мало. — Что? — Палавин молчал секунду, глядя на Спартака пристально, потом заговорил еще громче: — Отрицаю? Да, я отрицаю этот тон, эту оскорбительную манеру… эту, понимаете… это высокомерие и ханжество одновременно! Вы слышали, что считает Белов своей главной виной? Своей главной виной он считает, видите ли… — Палавин возбужденно рассмеялся, — то, что он долго мирился с моими недостатками! А, каково? Нет, просто блеск!.

— Я, собственно, Борис Матвеич, задерживаться у вас не буду, — сказал Сергей, присаживаясь на край дивана. Ну, Дима, а вот ты… ты не можешь поговорить с ним? Прийти к нему? Или как-нибудь встретиться, например — случайно? — Я же сказал тебе: по-моему, рано… — Рано? — неуверенно переспросила Лена.

Сейчас же принялись сдвигать стулья к стенам, чтобы очистить зал для танцев. В горне лежали оранжевые стальные матрицы, их раскаляли для слесарной доработки.

— Вадим, а как ты написал? Применил герунд? — Только в первом упражнении.

— Это же не готовая вещь, эскиз… Ну я вас прошу! Но Альбина Трофимовна была неумолима и сейчас же принесла из соседней комнаты нарисованный пером портрет Лены в деревянной рамочке.

— Тише, ребята! Надо же серьезно!.

Вот их распиливают в лесу. — Палавин, ты должен говорить сейчас не о бюро, а о себе. Пробежала стайка ребятишек-ремесленников в черных форменных шинелях; громко стуча ботинками, посередине переулка прошагала, обгоняя студентов, группа матросов, за нею медленно ехала какая-то посольская машина с иностранным флажком. — Да нет, где же… — Ну правильно, — говорит Сергей наставительно. То есть… Одним словом, не говорил с ним принципиально и только сейчас… А сейчас меня толкнула на этот разговор одна история, которую рассказала мне давнишняя подруга Палавина — не знаю уж, по какому там ведомству. В первой игре медики упорно сопротивлялись, и победа над ними далась нелегко. — Ты помнишь мою книгу «Тень Достоевского»? — Достоевский… При чем тут Достоевский? — с досадой поморщившись, говорит Сизов негромко. А если Крылов что-то сказал в горячке спора — ты не цепляйся… — И я низкопоклонник! — будто не слыша, продолжает Козельский. Сколько прикажете ждать? — Козельский подступал к Вадиму все ближе. Послезавтра. Он начал быстро, нарочито громко стуча ботинками, ходить по комнате. До сих пор он не мог подавить в себе неприятный осадок, оставшийся после ухода Лены. Месяц назад он принялся за повесть из жизни заводской молодежи. — У меня было такое впечатление, глядя на вас, — продолжала Марина игриво, — будто вы обсуждаете последний семинар по политэкономии. — Это всегда неприятно выглядит со стороны. Она была в длинном шелковом платье темно-вишневого цвета, с какими-то блестящими украшениями на воротнике, с голыми до плеч руками. — Но, между прочим, на его «Машине времени» ты бы не очень далеко уехал. — Мне домой пора. В последние два дня Сергей временно отложил реферат — устал от книг — и взялся за свою повесть. Понимаете? Значит, уже древнее слово «сочастье» имело общественный смысл. Они вышли в коридор, одна стена которого была стеклянной, с окошечками, какие бывают в почтовых отделениях. Они ссорятся. Вместе со всей командой он выбегает на площадку, теперь на другую, где играли в прошлый раз химики. Я-то знаю, зачем это нужно. А здесь это легче, чем в университете. Он смотрел в окно, надеясь увидеть Лену: с кем она уйдет из института, одна или с Сергеем? По двору к воротам шло много людей, непрерывно хлопали входные двери.

Но его выдвинут, это она знает точно. — Пригодится. — В больницу кто-нибудь из нас… — Я схожу, — сказала Нина Фокина. Это художник фальшивый, подражательный, и картины его напоминают не жизнь, а театр.

Где тут серьезность? Общие места, фразеология, ни одной своей мысли… А ведь НСО — это как-никак научное общество, пусть студенческое, но научное! Что ни говори, а такими работами смазывается вся идея НСО. И вообще равнодушный. Лена придвинулась к нему и, раздумчиво склонив голову, сказала: — Счастье? Это… знаешь что? — И, помолчав, она напевным, выразительным шепотом прочитала: Есть минуты, когда не тревожит Роковая нас жизни гроза.

Когда они вышли из ворот, он сказал: — Можно посмотреть сегодня новую картину. И Вадим взял книгу и принялся листать ее и разглядывать. — Слушай, мы все понимаем, — сказал Спартак спокойно. — Я переведен приказом на заочное… — А, брось! Что ты говоришь чепуху! Слушай, если захочешь вернуться, тебя примут. :

И вдруг его осенило — повесть надо отставить! Да! Отставить до второго семестра.

Ты со своими ребятишками, а я, глядишь, с твоими. И стираю, и все делаю не хуже твоей сестренки. Знаете что — идите вперед.

Некоторое время с правой стороны просеки тянулись заборы, за которыми видны были безлюдные дачи с заколоченными ставнями и пышным слоем снега на крышах.

Что-то долго ее нет… — Андрей взглянул на часы и продолжал: — А по-твоему, случайно Горький избрал форму бессюжетного романа? И даже не романа — ведь это называется повестью… Вадим, споривший до этого вяло, заговорил вдруг с подъемом: — Горький ничего не избирал! Какой сюжет в жизни? Он взял саму жизнь, ничего не придумывая, не прибавляя… — Андрюшка! Оля бежала к ним по перрону, по-мальчишески размахивая руками. — Кто вам сказал? Вы передергиваете, это недопустимо. — Лена шутливо ударила Вадима перчаткой и сказала назидательно: — Учти, когда женишься, сам ничего жене не покупай! Только конфеты и билеты в театр. Когда прозвенел звонок, Козельский, точно вспомнив вдруг, оживленно сказал: — Да, кстати! Я недавно перебирал свою библиотеку и наткнулся на прекрасную монографию о Лермонтове. Я написала ему письмо. — Ясно, он должен быть в курсе событий. Он сел к ней поближе, вытянув руку вдоль спинки скамьи, и она положила на нее голову. Оказывается, ваш институт, Лена, шефствует над моим заводом. — Что? — Палавин молчал секунду, глядя на Спартака пристально, потом заговорил еще громче: — Отрицаю? Да, я отрицаю этот тон, эту оскорбительную манеру… эту, понимаете… это высокомерие и ханжество одновременно! Вы слышали, что считает Белов своей главной виной? Своей главной виной он считает, видите ли… — Палавин возбужденно рассмеялся, — то, что он долго мирился с моими недостатками! А, каково? Нет, просто блеск!.

Кондукторша со свекольным румянцем на щеках, одетая во множество одежд и оттого невероятно толстая и неповоротливая, сидела на своем месте возле двери и была похожа на «бабу», которой накрывают чайник.

Небрежно, костяшкой среднего пальца прижал кнопку звонка и за одну минуту, пока открыли дверь, успел сообщить Вадиму следующее: — Квартира-то не его, а сестры его замужней. Огромное солнце, заволоченное белым туманным облаком, словно яичный желток в глазунье, уже поднялось высоко и освещало улицу, дома и людей рассеянным зимним светом.

— Сейчас поговоришь, не волнуйся, — сказал Лагоденко, вставая, и, подойдя к Палавину, с силой облокотился на его плечо. :

— Ну вот, хлопцы, слушайте… — наконец проговорил он машинально, все еще думая о чем-то другом.

— Ну-у, куда мне! И в лице у тебя этакое бывалое, солдатское… Как мы встретились-то, а? Блеск! — Я думал вечером зайти… — Ну вот и встретились!. Вадим будет ученым… — Вадим тоже прекрасно рисует, — сказала Лена.

Но это будет другой ученый совет, не во вторник, а недели через две, во второй половине февраля… Однако Борис Матвеевич не только хитер, но и решителен — сразу быка за рога.

Губы ее задрожали, она закусила их и, вскинув голову, быстро пошла по коридору. Нет, он не зайдет… Занятый своими мыслями, Вадим не слышал веселых шуток и говора с разных сторон, неумолкающего смеха, задорной перебранки девушек. «Я прав, и я чувствую в себе силы доказать свою правоту. Мы с ней проболтали полчаса… — Ну? — Ну, я ей рассказывала… — А что ей нужно было? — Я не понимаю, отчего ты сердишься, Сережа? — Я не сержусь, а спрашиваю: что ей нужно было у тебя? — повторил он раздраженно. «Неужели отец Лены? — думал Вадим. Тогда он отложил тетрадь и закрыл глаза. Лена вдруг улыбнулась. Формалист он, кладовщик от науки — вот он кто! — Да с чего ты взял? — возмущался Федя. — Так вы старушка! И давно? — Что давно? — Миновало. Нахмурившись, смотрел в одну точку себе под ноги, потом медленно поднял глаза и, встретившись со взглядом Вадима, вновь опустил их, сдвинув брови еще мрачнее… — Так.

— Привыкли друг у друга все списывать — и английские экзерсисы и конспекты, теперь и научные работы будем скопом писать! — Да подожди! Не скопом, а, так сказать… Не понимаю, неужели тебе надо простые вещи объяснять? — сказал Вадим, уже начиная сердиться.