Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Энергосберегающие технологии в газовой реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Энергосберегающие технологии в газовой реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Энергосберегающие технологии в газовой реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

— Не помню. После лекций исчезаешь сразу, и не найдешь тебя, газету запустил, реферат для журнала, говорят, не сделал.

В зале зазвучали протяжные болгарские песни, потом веселые русские, закружились в стремительном пестром переплясе танцоры. И Палавин сел на свое место, глубоко и с удовлетворением вздохнул и принялся набивать трубку. Не было и Сергея Палавина — он еще вчера сказал, что не сможет принять участие в воскреснике потому, что заканчивает реферат, который он должен в понедельник читать в НСО. Да и всем нам, пацанам, так же он дорог был и будет на всю жизнь. Вдруг, всунув в окошко голову, Андрей крикнул: — Привет Михал Терентьичу! Из-за стеклянной перегородки растерянно ответили: — Андрюша!. Яркий восточный ковер закрывал всю стену над письменным столом, и к ковру была приколота бумага, исписанная красным карандашом. В спортивном зале мединститута все было готово к матчу. Это подходит еще невидимый поезд. Он и раньше знал завод, у него много приятелей среди рабочих. Ты сегодня занята. «1936 год. Как ни коробился, каким черным и невзрачным ни старался он казаться, прикидываясь то грязью, то камнем, хоронясь под заборами, по канавам, — солнце находило его везде. Вначале Палавин пытался спорить с места, сердито перебивал выступавших: «Неверно! Не передергивайте!» или «Вы не знаете завода!», «Ха-ха!» Марина утихомирила его.

— Что же у меня было на завтра?. — Это все фокусы. — Какой молодец… — Да, да. Палавин ходил по комнате. Вдруг на мгновение охватило его чувство позорной, тоскливой неуверенности.

— Вадим потряс головой. Вадим с минуту разглядывал в зеркале свое лицо — разгоряченное, с красными от мороза носом и щеками и бледными скулами.

Пепел осыпался ему на брюки, и он машинально, не глядя, стряхивал его. — Ну, поступай как знаешь… Она вышла из комнаты.

— Это? Ну да, — сказал Вадим, подумав.

— Постой! — сказал Вадим. — Нет. Общее комсомольское собрание происходит два дня спустя. Никто, кроме Вадима, который так потерялся, что не сумел ответить, не услышал этого замечания.

Очень было приятно… Да что ты молчишь, Петро? — Слушаю тебя. — Ничего, проходи! Раздевайся, — сказал Вадим, не отрываясь от зеркала. — Сынок, а на «Сокольники» мы здесь посадимся ай нет? — Что вы! Нет, нет! Вы не туда идете: вам надо подняться обратно и перейти на другую станцию! Вы сейчас… Но чей-то бас спокойно прерывает его: — Вовсе не обязательно.

Интересно, должно быть… — Я помню, — сказал Вадим, — кажется, это еще Палавин предложил? — Да-да. — Начинайте же работать! Юноша в берете, что вы липнете к женщинам? Берите лопату, вы не на пляже! — кричал он сердито.

Было б как раз под Новый год. Знаете, на кого он похож? На тетерева. Я перевоплощаюсь. А в отдельных местах, которые ему самому нравились, он поднимал голову и, не сдерживая улыбки, мельком оглядывал зал. Денег у него уже не осталось. А недавно я перечитывал «Отца Горио» и встретил это словцо, девиз Растиньяка: «Пробиться, пробиться во что бы то ни стало!» У него это в конце концов получилось не плохо… — Вадим взглянул на Палавина искоса и усмехнулся. :

Что такое? Никак не пойму. Мне понравился. Кто живет сейчас на той даче, на той веранде с разноцветными стеклами? Кто купается на песчаной косе? Да, верно, и нет уже этой косы — прорыт канал Москва — Волга, река поднялась, и косу, должно быть, затопило… А вот отец смотрит на него строго и пристально, немного печально и говорит тихо: «Мать береги».

А во-первых, мы празднуем сегодня бракосочетание наших уважаемых Петра Васильевича Лагоденко и Раисы Ивановны Волковой.

— Почему ты так думаешь? Наоборот, другие очень любят… Лена обиженно умолкла. Пальцы его окоченели, и он растирал их снегом.

Лучше меньше, да лучше! Многим серьезная научная работа не по плечу, и они тянут назад остальных, и от этого заседания у нас такие убогие, неинтересные.

Многое из того, что говорилось, не было для него откровением — он все это знал и сам, давно понимал разумом, но это сухое, безжизненное «понимание разумом» словно обрело вдруг плоть и кровь и, волнующее, горячее, прикоснулось к самой глубине его сердца.

Лучезарно улыбаясь, Альбина Трофимовна предложила Вадиму место за столом.

— Да ты, брат, становишься деятелем! — Сергей рассмеялся, оправляя сзади воротник на Вадимовом пальто. Он приходил на экзамены налегке — ни конспектов, ни учебников — и всегда был абсолютно спокоен, словно приходил не на экзамены, а на обыкновенную лекцию. Ты, товарищ милый, критику неправильно воспринимаешь. И главным образом Гоголя. Для них любовь была жизнью, а жизнь — мучительством. — Я знаю, да, да! — Козельский торопливо кивает и поднимается с кресла. Становилось беспорядочно, шумно и по-обычному, по-субботнему весело… Яркая большая афиша палавинского вечера болталась на одном гвозде. Но он не прав, когда объясняет это тем, что людей много. — Да откуда ты знаешь?! — Так. В этом ровном небесном свете терялись краски, оставались одни полутона и общий на всем налет дымчатой голубизны — одни дома чуть желтее, другие чуть сероватей. Ну, приползла. Мы только что смотрели Веру Фаддеевну. И то, кажется, нас подтолкнули студенты. Козельский, сидя в кресле у стола, покуривал трубку и говорил что-то о Печорине, Ибсене, байроновском Дон-Жуане… Его обычный менторский тон постепенно возвращался к нему.

— Мне кажется, товарищи, что-о… — начал Сергей, внушительно откашливаясь, — наше собрание пошло по неверному пути.

Первые мячи самые трудные. Ведь так? Я думаю, — Козельский мягко улыбнулся, — ваше благородное возмущение против моей мысли несколько неосновательно. — Видите ли, товарищи… — начал он, покашливая и глядя под стол. Когда они вышли из ворот, он сказал: — Можно посмотреть сегодня новую картину.

И теперь, когда он познакомился с ними — пусть ценой неудачи, испытав несколько горьких, неприятных минут, — теперь он чувствовал себя легко, и просто, и радостно… Вадим предложил желающим прочитать свои стихи и рассказы, кто что хочет. Часто навещали ее знакомые, сослуживцы из Министерства сельского хозяйства, которые приходили прямо с работы, с портфелями и сумками, вечно торопились, говорили вполголоса, но успевали пересказать все служебные и городские новости. :

— Ну… это уж не аргумент! — Нет, милый Кекс, он способнее всех нас, а ты… Уж не завидуешь ли ты этому «скучному человеку», а? — Я? Завидую?! — Сергей расхохотался.

— Валя улыбнулась невесело. Писать Сергей Палавин начал еще на фронте — сотрудничал некоторое время в армейской газете. Как говорится, поди докажи! Но доказывать ничего не надо. До третьего курса Вадим как-то не замечал ее, вернее — он относился к Лене так же, как и к остальным двадцати трем девушкам своей группы.

А не должны! Понятно? Надо доказать, что мы имели право вторгнуться в личную жизнь — и не только имели право, а должны были это сделать.

— Я думала очень долго — и решила… Да, в Сталинградскую область. — Я не доставлю вам удовольствия своим молчанием. А Сережка стал кричать на нее, и они поссорились. Но при чем тут формализм? Где низкопоклонство? А вспомни мою работу о Достоевском: я писал о влиянии Достоевского на всю мировую литературу. Он уже кончил обедать и разговаривал с Кречетовым, держа на коленях толстую пачку книг. Месяц назад он принялся за повесть из жизни заводской молодежи. В четверг я встречаюсь с Андреем, мы с ним вечер просидим, и на той неделе я все закончу. А мне просто приятно слушать, как вы командуете. Нет, Сережка определенно талантлив, и многосторонне. Вадим участвовал в разгроме гитлеровцев под Корсунью и в августовском наступлении под Яссами. Голые деревья тихо шумели на ветру в пустом сквере. Ах да! Завтра же именины моей школьной подруги, я приглашена. Вере Фаддеевне часто хотелось спросить у Вадима об этой красивой, всегда нарядной девушке, но она не спрашивала, зная скрытность сына и его нелюбовь к откровенности на эти темы. — Если я занимаюсь языком больше часа, у меня начинается мигрень. Из другой комнаты доносился громкий, возбужденный разговор. В первый зал, поблескивающий многовековым золотом икон, студенты вошли все вместе и сразу — словно очутились в другом воздухе — начали двигаться осторожно, бесшумно, заговорили шепотом.

Вы помните, каким необыкновенным общественником он стал в декабре? Как он шумел насчет связи с заводом? Даже один раз сходил вместе с нами, очаровал Кузнецова, наобещал с три короба — а потом как отрезало.

— Ну что ж, вставай, Раюха… Он поднялся, и Рая, с сияющими счастливыми глазами, встала рядом с ним, крепко ухватив его за руку. — Я был в таком состоянии тогда, после истории с этой женщиной… моей первой женой… — Неправда! Зачем теперь еще изворачиваться, кривить душой? Ведь… — Сизов смотрит на Козельского в упор.

В комнате Андрея было тепло и прибрано. — Я сказал? Все! Завтра иду в деканат, подаю заявление на заочный. …10 сентября. Вот чего не могли бы сделать никакие слова. — Бери, бери! Только шевелитесь давайте, — сказал Вадим, глядя на часы. Когда Вадим вернулся в столовую, там было все по-прежнему. Мне одно непонятно, Вадим. Они вышли на площадь перед вокзалом, и в этот поздний час полную суетливой жизни, залитую светом. :

— Повесть? При чем тут повесть? Я тоже пишу работу об осетинском фольклоре, Вадим тоже что-то делает. Его посылают в Ленинград… — Зачем в Ленинград? — Он говорил, что его пошлют на студенческую научную конференцию в Ленинград.

Он не написал еще ни одной строчки самого реферата — до сих пор перечитывал Пушкина и Лермонтова, читал других русских писателей того времени: Карамзина, Марлинского, Одоевского. — Я должен был тебе сказать, во-первых, что я никаких парламентеров к тебе не засылал.

— Все из-за этой проклятки, тьфу — прокладки! Такие переживания! Я ведь диспетчер цеха. За ним же теперь во сто глаз будут смотреть.

— Зачем? — крикнул Спартак, оборачиваясь на ходу. Я совершил недостойный поступок, что ж, я признаю… Теперь я расскажу всю историю. Он пожал руки всем, кроме Вадима, которого словно не заметил. Ирина Викторовна сразу же принялась за приготовление обеда — побежала на кухню, потом прибежала обратно, опять на кухню, зазвякала там посудой, застучала картошкой, звонко бросая ее из ведра в миску. Выходят на набережную и останавливаются у гранитного парапета. Экзамен был трудный — русская литература, принимал Козельский. Спартак доказывает Василию Адамовичу, что судья неправильно присудил последний мяч химикам. И я стал думать, что счастье — другое, это когда я кончу десять классов, аттестат зрелости в руках, полный порядок. Он поехал на метро проводить Лену. И, по-моему, затягивать дело больше нечего, пора голосовать. Провожающие пошли рядом нестройной толпой, глядя в открытый тамбур и в окна, натыкаясь друг на друга и крича каждый свое: — Береги горло, Женя!. — А зачем ты пришел ко мне? — Хотел сравнить вас и еще раз убедиться. Вадим пробрался в конец зала и нашел место на подоконнике. — Первый вопрос вы, безусловно, знаете. Вспомнился школьный учитель рисования Марк Аронович — «Макароныч».

Вадим слушал, не переставая удивляться. Пожав плечами, Андрей пробормотал: — Сама говорила, что никогда больше не останешься у тети Наташи, потому что она всю ночь спать не дает своими разговорами.