Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Экология россии темы для реферата

Чтобы узнать стоимость написания работы "Экология россии темы для реферата", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Экология россии темы для реферата" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Вадим как будто почувствовал в его тоне сдержанное неодобрение, и ему показалось даже, что Медовский поздоровался с ним не слишком дружелюбно.

Валя написала уже все слово целиком: «Палавин». Очевидно, он первый раз и неожиданно для себя заговорил на эту тему и пытался скрыть волнение. Он сердито повернулся к стене и натянул на голову одеяло. Так намечалось, а может, что-либо изменится… Вадим долго издали наблюдал, как менялось лицо Сергея, приобретая выражение все большей озабоченности и напряженного интереса. — Вот пошлем тебя на завод, связь с заводским комитетом налаживать. Гуськов довольно рассмеялся. Разве он не был радостным? Разве не испытали эти люди, и он вместе с ними, настоящую радость оттого, что добровольно пришли на стройку и работали честно, до усталости, до седьмого пота в этот холодный декабрьский день? Разве не испытали они самую большую радость — радость дружбы, радость одного порыва и одних стремлений для каждого и для всех? Впрочем, их чувства были гораздо проще, обыкновенней, чем эти мысли, взволновавшие вдруг Вадима… — Бело-ов!. Андрей открыл дверцу и встал. Отвечай Белову по существу.

— Да, скромное, но очень меня интересует, — сказал Игорь серьезно. Слух у Вадима был неважный, и все-таки он пел, и по временам даже довольно громко.

Он начинает ходить по кабинету, крепко сцепив руки за спиной, глядя вниз.

Хочу найти Сергея, звоню Вале. Вадим нахмурился и отвел глаза. И отца ведь так же любили ученики, хотя он никогда не добивался этой любви и даже, помнится, с насмешкой рассказывал матери о каких-то педагогах из своей школы, которые «организуют» эту детскую любовь, из кожи вон лезут, чтобы стать «любимым учителем».

— Да, да… Кинь-ка мне галстук! Лежит под словарем! Сергей подал ему галстук и безнадежно махнул рукой.

Рано утром он уезжал в институт, после лекций обедал в институтской столовой и шел заниматься в библиотеку. Но Аркадий Львович продолжал настойчиво советовать за дверью: — Вадим! Вы бежите к Парку культуры, это две минуты, вскакиваете на десятку или «Б»… — дверь отворилась, и в комнату просунулась голова Аркадия Львовича, в очках, с черной шелковой шапочкой на бритом черепе.

— Нет. Он разрумянился после катка, весь пунцово светился, и черные глаза его блестели влажно и радостно.

У нас тут не судебное следствие. И от всех получать письма… Она не договорила, потому что потух свет и стал подниматься занавес. Может быть, и ничего не выйдет. Вадим сам чувствовал усталость, но, странно, чем больше он уставал, тем легче, веселее ему работалось.

— Подожди минутку. — Ну что ж, помощником капитана — хорошее дело, интересное… — Кому ты рассказываешь? — проворчал Лагоденко сердито. — Хочу напомнить вам, так сказать, ab ovo2: для чего организуются в институтах научные студенческие общества, подобные нашему? Для того, чтобы привить студентам любовь к науке, обогатить их опытом самостоятельной работы над материалом. :

Она шла все медленнее и наконец остановилась. — А почему вы вовремя не ремонтировали второй штамп? Вы же сорвали… — Не надо брать меня за горло, — устало повторил Ференчук и покачал головой.

Да, личная жизнь у нас сливается с общественной. Когда-нибудь… когда у меня будет много, много детей и придется открывать для них школу.

Ай да мы! А что мы? Если разобраться, то мы-то, оказывается, просто невежды и спорить по-настоящему нам не в жилу. — Ты, Вадим, странный стал на третьем курсе, — сказала вдруг Лена, — раньше такой простой был, всегда шутил.

Нет, он не зайдет… Занятый своими мыслями, Вадим не слышал веселых шуток и говора с разных сторон, неумолкающего смеха, задорной перебранки девушек.

— Тоже нашла на кого сослаться! — Ну, я вам сообщила, а вы считайте как хотите. Потому что то, что произошло между нами двумя — мной и Валей, — это дело нас двоих. — Был такой Уарте, испанский философ, который считал, что память и разум рождаются противоположными причинами.

— Я, может быть, чище тебя в сто раз! Я говорю только к тому, чтобы показать тебе, как плохо ты разбираешься в людях.

Постой, я говорю!. Они сейчас только выбежали из палаток, сбились маленькой группой, ощетинились штыками, а бухарцы летят на них конной лавой. Что она может подумать о себе, если видит, как относятся к ней другие? Если видит, что ее можно обманывать, можно беззастенчиво внушать ей: ты, дескать, мне не пара, будь довольна и тем, что есть, и, наконец, можно этак небрежно, оскорбительно уходить от нее и так же небрежно возвращаться когда вздумается… Ты подорвал в ней веру в себя и веру в людей. О себе самом он не задумывался ни на секунду: он-то безусловно будет ученым. Да, он признает, что характер у него отвратительный, гнусный, эгоистичный. — Здесь в общих чертах. Сергей заявлял, что болельщики в большинстве случаев люди азартные и никчемные, даже вредные для общества. Это как украли у одного чиновника нос. Да и сам Вадим, который ожидал встретиться здесь с Леной, как-то вдруг потерял к вечеру интерес. Вадим вспомнил — у Чехова есть что-то по такому поводу в записных книжках. — Есть ведь одна многотиражка, хватит! Все равно нам с ними не тягаться… В разгар спора вдруг пришел редактор заводской многотиражки. Не знаю, как ты. Велено печку растопить. Я вам такие новости принесла! — и, радостно засмеявшись, Люся тут же села на чью-то койку. — Не знаю, подумаем. Что же это я вам выписывать-то хотел? Выписывая рецепт, он продолжал говорить, изредка поглядывая на покорно и молчаливо слушавшую его Веру Фаддеевну: — Однако, драгоценная, чтением не увлекайтесь.

Ну как же! Сережка всегда любил пофрантить. Смешно, что человек, который знает меня сорок лет, послушно повторяет за другими всю эту пошлую, трафаретную белиберду! Смешно, что он не может внятно растолковать мне, в чем я, собственно, виноват? Чем я плох? Спешно, что он растерял все слова и только талдычит какие-то фразы из протокола… — Хватит! Неожиданный, как выстрел, удар ладони по столу обрывает Козельского на полуслове.

Из раскрытых окон выглядывают лаковые листья фикуса, поет радио. Другой голос лениво добавляет: — Да, дуриком… Вадим замечает Крылова, стоящего рядом со Спартаком. Нет, он спрашивал не о том, о чем надо было спросить и о чем он хотел спросить. На улице они простились. — Вот твой билет.

Оля объясняла: — Это заводской дом отдыха светится. А тебе другое нужно. Ференчук в стеганой телогрейке и фуражке защитного цвета подошел к «молнии», долго и молча стоял перед ней, потом оглянулся. — Советская литература не на пустом месте выросла, тоже на русской классической воспитывалась. — А впечатление производить пошлите его к девочкам, в опереточное училище имени Глазунова. :

А что? — А интересуемся, — мы тут в доме восемнадцать живем, — скоро ли пустите? — Скоро, скоро.

По-моему, надо писать стихи со смыслом. — У меня такое предчувствие, а я никогда не ошибаюсь… — Свисток судьи — перерыв кончился.

Палавина он не видел ни разу после собрания.

Когда Вадим кончил, Спартак возбужденно повернулся к Палавину: — Ты будешь еще говорить? Тот поднял лицо и, глядя куда-то вверх, в потолок, криво усмехнулся: — Да нет уж, знаете… И тогда пожелал выступить профессор Крылов. Но тогда… Тогда-то он ни о чем не думал и трезвонил в квартиру, как к себе домой. «Может быть, у меня одного такое впечатление? Или я чего-то не понимаю?» — подумал Вадим и взглянул на Олю. — Серьезно? — обрадовался Кузнецов. — А вы наклонитесь и понюхайте. Сухой ветер бесснежной зимы обжигал лицо. — Скоро уж отчетно-перевыборное провожу, — сказал он с гордостью. С соседнего участка доносился бас Лагоденко: он кого-то отчитывал, с кем-то бурно спорил. Просили достать. Вадим и Лена сидели в задних рядах. — Интересно, что это за посольство?» Однако, сев за стол ужинать, Вадим не стал ни о чем спрашивать. — От Димы? — Мама, я — Дима! Слушай… — Кто это? Кто? — Я — Дима! Я — Дима! — повторял он терпеливо, по привычке радиста. — Ах, как умно! Не все же такие гении, как ты. — Да? Жаль… — Она замолчала на мгновение. А потом, знаешь, кончили все — и вода пошла! Медленно так пошла-пошла, а мы рядом с ней идем, тоже медленно, и все поем, кричим не знаем что… А одна девочка — веселая такая, ох, красивая! — спрыгнула вниз и бежит перед самой водой, танцует.

И все же главное было в другом… Лена! Она отнимала у него время, мучила его раздумьями и тревогой, она не оставляла его в покое, даже когда он был один, дома, в библиотеке.

На той площадке принимают, и сейчас же кто-то бьет ответный. — И обсуждения проходят слишком уж академично, формально… — Слишком тихо? — спросил Крылов улыбаясь. Андрей говорит… — Нет, постой! — перебил ее Андрей. Меня, главное, стадион интересует.

Верно? А сейчас ничего угадать нельзя… И, однако, они долго еще пытались «угадать» хоть приблизительно свою будущую жизнь, будущую работу. :

Комитет комсомола был заперт. — Конечно, не так кустарно, как у вас, а шире, значительней. Был, так сказать, период переоценки ценностей, было и тяжело и неприятно, но… время, говорят, лучший лекарь.

Там делов-то: одна матрица… — Строгалей живыми съест, а наладит, — сказал третий убежденно. Мы шли через Румынию, Венгрию… — И Будапешт брал? — В первых уличных боях мы не участвовали.

А как ты себя чувствуешь? — Он старался говорить громким и бодрым голосом и что-то делать руками.

Но потом вспоминать стало нечего, а если и всплывала вдруг какая-нибудь упущенная история, то не было желания ее рассказывать. — Зачем моя? Это вот его работа, художника, — сказал Гуськов улыбаясь и кивнул на Вадима. Вадим пробормотал, что теперь он постарается бывать на территории чаще. Так должно быть, так будет. Прораб поучал девушек. Для своей выгоды. Идем сядем на скамейку… Да! — Палавин усмехнулся. — Подожди-ка… Он что, злится на меня здорово? — Не знаю. Она вовсе не хотела, чтобы он уходил, а просто ей было очень интересно знать: почему он так долго, старательно занимается с ней и читает вслух два часа без передышки? И шутит все время, и вообще не похож на себя? Она смотрела на его склоненное к книге лицо, упавшие на лоб пушистые светлые кудри, на его тонкий нос с горбинкой и крепкий мужской рот, который все время энергично двигался, произнося какие-то слова — она их не понимала, не вслушивалась, и у нее замирало сердце, словно от неожиданного тепла… Вадим пришел в общежитие.

Она успокаивала его: — Дима, ты не волнуйся! Андреев — замечательный врач, он делает чудеса… — Но ведь это рак. — Какие у нее костлявые руки, смотреть противно! Вадим кивнул, хотя блондинка вовсе не казалась ему старухой, — наоборот, она казалась ему изящной, очаровательной женщиной.