Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Цикличность как форма развития рыночной экономики реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Цикличность как форма развития рыночной экономики реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Цикличность как форма развития рыночной экономики реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

И для себя. Чего ты хмуришься? Вы с ним в ссоре, что ли? Не из-за этой ли… — Да нет! — Конечно, — кивнул Спартак.

— Парадокс! Всех лечу, а сам болен неизлечимо. А почему гоголь моголь?. Лагоденко молчал, сосредоточенно обкусывая мундштук папиросы. Теперь о Гоголе. — Боря, как ты насчет партийки в ма-чжонг? — Что? — спросил Козельский, резко повернувшись. А свой будешь спокойно писать во втором семестре. Вадим смотрел в ее ясные, улыбающиеся глаза и, разминая пальцами папиросу, напряженно думал: «Если бы мы были вдвоем, ты никогда бы этого не сказала. Сегодня он опять не пришел, а ведь разговор неминуем. Шучу, шучу. — Я не обещаю, Лена, — сказал он. Однажды вечером, думая, что мама спит, Вадим вышел в коридор и начал копаться в пыльных, никому не нужных книгах. Это бывает занятно, бывает скучно, но это в высшей степени — ни уму ни сердцу… И, однако, хамить профессору Лагоденко не имел права. — Вот мы и встретились, Кекс… Кстати, я уже забыл, почему тебя так прозвали? — И я не помню. В бумажке была написана пословица, известный афоризм или просто коротенький житейский совет. На поле перед рекой их настиг снегопад. Присоединяюсь, — кивнул Палавин. Вадим сказал, что он много работал последнее время, но кончит, однако, не скоро.

Потом стало чуть оживленней: задвигались, зашептались, кто то раза два усмехнулся, кто-то покашлял, снова — чей-то жидкий, точно неуверенный смешок… И — все Вадим, уже обозленный, подумал с возмущением: «Что ж они — разучились смеяться, юмора не понимают? Если это не дошло, чем же тогда их проймешь?» Он невольно поднял глаза — и впервые увидел лица своих слушателей: спокойные, вежливо улыбающиеся… Внезапно он понял: они вовсе не разучились смеяться, но то, что он рассказывал сейчас, просто-напросто им давно известно.

Смеетесь? «Над кем смеетесь?. Любители-библиофилы, и среди них самый заядлый — Федя Каплин, азартно спорят: идти ли по букинистам сейчас же или сначала пообедать? В буфете к четырем часам не осталось ни одного пирожного, ни одной пачки «Казбека».

— Конечно, вы ничего не замечаете! А Лена Медовская заметила бы, потому что она женщина. Он прочел недавно «Полтаву» — сейчас расспрашивал меня о Петре, о Мазепе.

Это не смешно, напрасно вы фыркаете, товарищ Мауэр!.

Она сама такая. — Кто же начнет? Товарищи, давайте смелее! — приглашала Марина. И находились быстро и в общем правильно. — У вас часы спешат? Ему быстро объяснили, в чем дело, и заставили выпить штрафной за новобрачных.

После Лены должна была идти Галя Мамонова, потом Нина, потом Андрей, Спартак, еще две девушки и затем уже Вадим.

На две недели… Вера Фаддеевна чуть заметно кивала и улыбалась одними губами. — Ну, просто зашла проведать… Спрашивала про тебя, как твоя работа. — На собрании НСО я отвел кандидатуру Палавина. Что ты здесь делаешь? Вадим сказал. Капитан команды Бражнев, географ с последнего курса, объяснял что-то одному из игроков, держа мяч над головой.

То, что Сергей схватывал на лету, давалось Вадиму ценой многочасовых упражнений памяти, упорным трудом. — Ну что ж, помощником капитана — хорошее дело, интересное… — Кому ты рассказываешь? — проворчал Лагоденко сердито. Илюшка Бражнев, который идет впереди Вадима, вдруг оборачивается и говорит громко и возбужденно: — Седьмого ноября сорок первого я уходил отсюда на фронт! Я был на параде, автоматчиком. :

— Здесь-то я и работал, — сказал Андрей, когда они поднимались на второй этаж, — я тут каждую гайку знаю. Он задержал свой взгляд в ее глазах — ясно-карих и как-то серьезно поддразнивающих — немного дольше, чем этого требовала шутка.

— Но полы вообще-то чистые. — Целуйтесь, не прикидывайтесь! Нечего тут! — кричал Лесик суровым голосом. Вадим кивнул и, скосив глаза на кончик папиросы, стал раздувать ее старательно.

Два военных года закалили Вадима, научили его разбираться в людях, научили смелости — быть сильнее своего страха.

А впрочем… бес его знает, сам смотри.

И я — на особой должности «друга детства». Она вовсе не хотела, чтобы он уходил, а просто ей было очень интересно знать: почему он так долго, старательно занимается с ней и читает вслух два часа без передышки? И шутит все время, и вообще не похож на себя? Она смотрела на его склоненное к книге лицо, упавшие на лоб пушистые светлые кудри, на его тонкий нос с горбинкой и крепкий мужской рот, который все время энергично двигался, произнося какие-то слова — она их не понимала, не вслушивалась, и у нее замирало сердце, словно от неожиданного тепла… Вадим пришел в общежитие.

Он спрашивает деловито: — Вадим Петрович, а будет еще кружок? Или у вас теперь экзамены? — Еще раза два до экзаменов соберемся.

Говорили все понемногу, горячо. Живой смысл, понимаешь ли, выхолащивается, и вместо него, так сказать… «Нет, не то! — с досадой думает Сизов. Да, личная жизнь у нас сливается с общественной. Он же холостяк, живет в свое удовольствие. У тебя сказано об этом слишком поверхностно, по-моему. — В работе? Полгода в работе? Это что ж — монография в трех томах? Иван Антонович все убеждает: подождите с журналом, Белов даст статью. Она весь лес с закрытыми глазами пройдет. — Очень верно, — кивнул Лагоденко. Хотя и видно, что вещь не закончена. Палавина окружало несколько девушек, и он пересказывал им номера из «капустника». И реферат у него превосходный. У него всегда были какие-то оригинальные идеи на этот счет и целая система самых быстрых и экономичных маршрутов в разные концы города, которую он пропагандировал. — Нет, Ниночка, я никак не могу. Четверть часа еще ждали опоздавших — и наконец тронулись. Если он не придет сегодня, придется его вызвать. Это страшно, вы понимаете? И я, упрямый человек, чувствовал иногда, что теряю веру в себя. Вызываются товарищи Палавин, Белов. Просто ужас какой-то… Лена замолчала, скорбно покачивая головой. Как штамп наладили, так и даем». Я не буду говорить о том, что было и согласна ли я с решением собрания или не согласна… — Ты ведь голосовала против строгого? — Да, против. Вадим не спешил. Вадим записал. Под рисунком надпись «Кекс», и еще ниже, почему-то по-латински: «Pinx. В дальнем углу сидел на койке Мак Вилькин и, разложив на коленях доску и шахматы, решал шахматную задачу. Дня через два должна приехать домой. Что ж тут удивительного? Да и не в том дело. — Хватит, побывал. Она весь лес с закрытыми глазами пройдет. Потому что то, что произошло между нами двумя — мной и Валей, — это дело нас двоих.

Подойдя к креслу Козельского, спрашивает отрывисто: — Ты хочешь, чтоб я говорил за все сорок лет? Да? — Да… ну… — бормочет Козельский, слегка отклонившись назад.

— Что я говорю? Тебе, наверно, смешно… Я выпил немножко. Все говорили очень резко, особенно Лагоденко. Вадим слышал невнятное гудение их разговора в коридоре, мягкий, ровный говорок Козельского и басовые восклицания Сергея, его короткий, взрывчатый смех.

У Сергея уже была к тому времени написана небольшая работа о Грибоедове, довольно поверхностная, торопливая и прошедшая незаметно. — Наверное, я не все еще поняла как следует. В Третьяковке Макароныч поучал: «Искусство надо чувствовать спиной. — Хорошо! — Он вскинул голову. :

Когда окончилось действие, они пошли в буфет, и Вадим купил два пирожных и бутылку фруктовой воды.

Ты поймешь… Вадим, ты его друг с детства? — С детства. Куда бежишь-то? — Я из больницы. — Как твой реферат, Дима? Идет? — спросил Сергей, как только Вадим вошел в комнату.

— Нет, это серьезно, Базиль? Василий Адамович посмотрел на часы.

На самом деле ей просто было жалко сына и хотелось, чтобы он отдохнул и развлекся. — Я тоже не знаю — как ты ко мне. Теперь он был первым в очереди. — Ну и что? Зачем ты меня цитируешь? — Просто так, из любви к анализу. И не только в учебе, но и по своему общественному, моральному, комсомольскому облику. Но сколько можно — передаю, передаю, и никакого ответа! — Андрей ничего не говорил мне. Вадим пошел следом, не торопясь, рассчитывая догнать ее на первых двадцати метрах. — Я обещала, там все знают, что я приду не одна. — Нет, Петр, ты человек субъективный, это же всем известно! А вот Андрей Сырых — он человек объективный, и я слышала, как он сам даже говорил, что Сережка у нас самый способный и больше всех достоин этой стипендии… — Андрей говорил? Да это же тряпка, толстовец! Это же такая патологическая скромность, которая… от которой… — И Лагоденко даже сплюнул от злости. — Я не терплю обыденщины, золотой середины. Вдруг он вскинул голову: — Да! Но, товарищи, я не принимаю бездоказательной, заушательской критики! Когда человек начинает с апломбом критиковать то, о чем он не имеет ни малейшего представления, и говорит грубую, издевательскую чепуху, тогда мне, товарищи, становится противно слушать и хочется уйти.

— Ну, Достоевский! — Лена махнула рукой. — Я? Нисколько не злюсь. Глупости мелешь.

Неверно! Никто ничего худого не скажет о Кречетове, о нашем лингвисте, о других профессорах, а о Козельском говорим! Да, убого, по мертвой схеме читает он лекции.

Но застенчивость, или, как отец говорил, «дикость», часто мешала ему быть самим собой. И снова удар — в блок! И снова… вдруг тихо, кулачком влево. Ни разу больше не был. Он на самом деле был рад за Андрея, но ему стало грустно. :

— Адмирал-то надулся, а? — шепнул Сергей Вадиму. Повторить слово в слово — и баста. Узнав о предложении Кузнецова относительно кружка, Степан Афанасьевич сразу же распалился.

Это же дружеский шарж! — Дружеский, оно конечно… Удружили, говорите? — И Кречетов вдруг громко и заразительно расхохотался. — Какую шерсть? — Ах, господи! Да помнишь, я говорила при ней, что хочу вязать тебе свитер, да не знаю, где взять цветной шерсти.

— Как? Как вы сказали, Базиль Адамович? — спросил Палавин, удивленно подняв одну бровь и опуская другую.

Да, прав Галустян — мало мы видим, недостаточно знаем жизнь. — А я думала, что ваша знаменитая Лена Медовская приедет. Обе команды попеременно захватывают подачу и играют с такой яростью, точно бьются за последний мяч. Ты всегда был честным, Вадим, будь честным и теперь. Потом потанцевали немного и гости начали расходиться. Был легкий мороз. Они становятся чужими людьми — он и Сергей. — Обидел? — Ну да! Пустяки, конечно. Он сказал как мог проще, по-дружески: — Валя, приходи, будет интересно. Каждая книга вызывала самые яростные и противоречивые суждения: «Ерунда!», «Фальшивка!», «Лучшая вещь о войне!», «Дамское рукоделье!», «Это все для детей!», «Это настоящая правда!» Сергей и Каплин наседали на Лагоденко, пытаясь вернуть его в область теоретического спора: — Ну хорошо, а основное отличие соцреализма от критического? — Да возьмите Горького… — Только без цитат — своими словами!. И урок свой она провела умело: новый материал подала так понятно, коротко, что у нее осталось четверть часа на «закрепление» — а это удавалось немногим. И — о Гоголе. Значит, у нее все-таки был эксудативный плеврит.

— Не бывает людей с двойным лицом. — Ну да, просто ты не любишь Лагоденко… — Я? Да вот уж нет! — с искренним жаром проговорил Сергей. Через десять минут он вернулся в приемный покой.