Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Человек как продукт социальной эволюции реферат

Чтобы узнать стоимость написания работы "Человек как продукт социальной эволюции реферат", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Человек как продукт социальной эволюции реферат" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Он пожал руки всем, кроме Вадима, которого словно не заметил. Палавин тут демагогией занимался: «сегодня Козельский, завтра Кречетов».

Я поддерживаю кандидатуру Андрея Сырых. — Андрей допил компот и вытер губы бумажной салфеткой. А если Крылов что-то сказал в горячке спора — ты не цепляйся… — И я низкопоклонник! — будто не слыша, продолжает Козельский. А я скажу тебе больше. Интересно, должно быть… — Я помню, — сказал Вадим, — кажется, это еще Палавин предложил? — Да-да. — Карцинома пульмонум? — Да, да. Он идет выпрямившись и подняв голову. И уже девочки прыгали через веревку на высушенных солнцем кусочках тротуара, и самые франтоватые парни ходили по городу без шапок. Мы с Сережей переплыли на ту сторону. — Не вы от этого страдаете, а я — сижу без стипендии. Сегодня днем состоялась наконец многожданная английская контрольная, и теперь, за столом, это событие оживленно обсуждалось. — Хорошо. Сергей, Галя Мамонова, Маринка и Лена уехали в дом отдыха. Ну, мы еще поговорим! — Иван Антонович сурово погрозил пальцем и, взяв портфель, пошел к выходу. — Я и говорю, товарищ Галустян. — Тоже нашла на кого сослаться! — Ну, я вам сообщила, а вы считайте как хотите. Под навесом автобусной станции, на барьере, сидел мальчишка в полушубке и валенках и ковырял лыжной палкой снег. — Я не буду каяться сейчас, вспоминать свои ошибки и все это… Пустые слова, им грош цена.

Так дай ей в эти несчастные три-четыре года, в ее студенческую пору пожить легко, без этих забот, нагрузок.

Обязательно найдите это место! А главное, будьте смелее, делайте обобщения, не копайтесь в пустяках.

И весь ее профиль светился на солнце до нежного пушка щек, до кончиков ресниц. — Все из-за этой проклятки, тьфу — прокладки! Такие переживания! Я ведь диспетчер цеха.

Я так измотался… — Ну, Сережка, зато недаром! — Это да… Ведь ты знаешь меня — мне обязательно надо в первый номер попасть! — Он рассмеялся, шутливо и укоризненно махнув рукой.

Да, Валя не ошиблась: все в этой повести было «правильно» и в то же время — все неправильно. А он так и не понял тогда, что это первый раз в жизни его обняла девушка. — Вы знаете, Федор Андреич, споры бывают, и горячие.

А некоторые ошибались, нагородили чепухи и других еще запутали. Вера Фаддеевна чувствовала себя очень плохо, все больше худела, вконец замученная, обессиленная кашлем и скачущей температурой.

— А я, наоборот, похудела, — сказала девушка, засмеявшись. Ты вытаскиваешь нелепую, никчемную сплетню и за это поплатишься. — Сережа, Сережа, подожди! Здравствуй, не уходи, ты мне нужен! — затараторила она, вцепляясь в Сережину пуговицу.

Иван Антонович предложил кандидатуры Андрея Сырых и Каплина. Чем дальше Вадим слушал, тем более крепло в нем чувство смутного, тягостного раздражения. Лакеи гасят свечи, давно умолкли речи… Разъезд гостей… Сколько мехов, дорогих бриллиантов, туфель на микропористой резине… Вадим решил на несколько минут забежать в комнату ребят, на второй этаж, где жил Лагоденко. :

— Дельфийский оракул изрек, а вы догадывайтесь как хотите. — Все будет в порядке, Андрюша, — сказал Вадим, улыбнувшись.

У него осталась единственная забота — искоренять недостатки в других. Помню, как они носились с этими змеями, какой-то телефон проводили, помню… да господи, чего только не было! А потом школа, Дом пионеров.

Наша квартира в полном вашем распоряжении — пожалуйста, веселитесь, никто вам не помешает. Я все-таки старше тебя и немного опытней, просто так жизнь сложилась.

19 Институтские лыжники вернулись в Москву к середине февраля.

Несколько человек поднялись и ушли, но остальные пожелали послушать еще одного автора. Явился он как раз во вторник, в день занятия волейбольной секции, но в тренировке участвовать отказался, сославшись на слабость после болезни.

— Какое дело? Надолго? — Десять минут, конечно, не устроят.

— Конечно, Герберт Уэллс был талантливый, выдающийся писатель, — сказал Вадим. Ли Бон! Кого из русских писателей тебе было интересней всего читать?. — И курит, и любит сладкое. Все окна корпусов больницы были освещены, и желтые полосы лежали на утоптанном дворовом снегу. — У Андрюши, оказывается, есть дача? — Ну не дача, дом! Что ты придираешься? Поедемте, мальчики! Вот так, вчетвером. Ровно в семь они выйдут из ворот, будет еще темно, как ночью, безлюдно, и на шоссе будут гореть фонари. Дон Гуан «проваливается» оттого, что впервые в жизни полюбил! А он — неизменный счастливец и герой бесчисленных легких побед — не имел права на счастье. — Оказалось, что самые низкие показатели в эту сессию именно по его курсу, ну и Борису Матвеевичу влетело! И Крылов выступал и Иван Антонович — все против него. Здесь словно вся Россия, великая история родины: вот васнецовские богатыри, дымное утро стрелецкой казни, вот снежная Шипка, и немая тоска Владимирки, и понурые клячи у последнего кабака, и гордое, белое во мраке каземата лицо умирающего. А все-таки вернуться ты должен. — Правильно, Андрюша. — Я не знаю, приду ли я на ваш вечер. Она, очевидно, считала, что чем невразумительней выговаривать, тем будет выходить правильней, и так ворочала языком, точно у нее был флюс.

Вадим услышал одну фразу, громко сказанную Сергеем: «Но почему вы-то не можете?» Козельский заговорил что-то еще тише, мягче и в таком тоне говорил очень долго, без перерыва.

Явка групоргов обязательна. И Андрей еще тут, благодетель… Ох! — Сергей сокрушенно вздохнул и сделал рукой жест полной безнадежности. — Не подумай, — слышишь? — что я говорю с тобой из-за каких-то бабских побуждений. Да, он рад за нее. Помолчав, он невольно сказал вслух то, о чем думал в дороге: — Просто не захотела, наверно.

— Серьезный же разговор, понимаешь… Вот я, например, убежден, что наша почтенная аспирантка Камкова — педагог просто никудышный. Я передавал тебе? Вадим отрицательно покачал головой. :

Когда они вышли из ворот, он сказал: — Можно посмотреть сегодня новую картину.

— Я буду работать в клубе, — сказала Лена. Все ему нипочем, никаких авторитетов — подумаешь, сверхличность! Учиться надо, вот что! Сергей вздохнул и закивал озабоченно: — Это главное, конечно.

Это был тренер-моралист.

— Ей стало так плохо? — Ей будут делать операцию. — По-моему, мы заболели так же, как он, — сказал Вадим. Веру Фаддеевну Вадим нашел очень изменившейся — она постарела, стала совсем седая. Это бывает занятно, бывает скучно, но это в высшей степени — ни уму ни сердцу… И, однако, хамить профессору Лагоденко не имел права. Первый год в институте был годом присматривания, привыкания к новой жизни, был годом медленных сдвигов, трудных и незаметных побед и — главное, главное! — был годом радостного, несмотря ни на что, и жадного наслаждения миром, работой, ощущением верно начатого, основного для жизни дела. Да, она не была на фронте, не прошла такой жизненной школы, как Рая Волкова. Она очень красиво написана и такая яркая, захватывающая. Тяжелый, во всю комнату, многоцветный персидский ковер. — Сессию-то я все равно сдам. 8 декабря. В первой игре медики упорно сопротивлялись, и победа над ними далась нелегко. Переплеты так безукоризненно пригнаны один к другому, так свежи их краски, что библиотека похожа на выставку, — кажется, не хватает таблички: «Руками не трогать».

После каникул состоялось уже два занятия, которые провел Андрей. — Вот самый молодой! Ну-ка, ваше мнение о счастье, дитя юга? — Наше? — переспросил Рашид и, нахлобучив на лоб меховую шапку, начал храбро: — Я скажу, хоп! Ну, когда была война, я думал, что счастье — это конец войны, победа, мой отец и братья — все живые, и все приезжают домой.

— Обидно! Андрей печатается, Фокина, синечулочница, а Вадим Белов, понимаешь… — Белов не пропадет, — сказал Вадим улыбаясь.

Вадим остался в аудитории, зная, что ему предстоит разговор со Спартаком. Это и есть первый опыт. Часто навещали ее знакомые, сослуживцы из Министерства сельского хозяйства, которые приходили прямо с работы, с портфелями и сумками, вечно торопились, говорили вполголоса, но успевали пересказать все служебные и городские новости. :

— Она приедет весной, письмо прислала. Родители его без конца ссорились, отец то уходил куда-то из семьи, то возвращался.

Вечером, когда это облако освещено вестибюльными огнями, кажется, будто подземная станция горит, густыми клубами выбрасывая дым. А ты карикатуру будешь рисовать.

— Блеск! Поедем вместе. — Что вы уставились на меня? Держите, ну вот. Кто прочтет ее и оценит? Никто… Ровно три часа. В его речах всегда звучала басовая нота поучительства — Вадим не любил этого тона, как вообще не любил ничьих поучений.

Вадим одевается по-весеннему и без кепки выходит на улицу. Вдруг, всунув в окошко голову, Андрей крикнул: — Привет Михал Терентьичу! Из-за стеклянной перегородки растерянно ответили: — Андрюша!. И здорово же!. Он возрождал академизм в живописи, борясь по существу с реалистическим искусством передвижников… — Дима, зачем ты читаешь мне лекцию? — Нет, я просто рассказываю тебе о Семирадском. Ну, а теперь? — Я был ошеломлен сначала, перестал соображать… И прошло несколько дней, пока я в чем-то разобрался, — не поднимая глаз, пробормотал Палавин сердито. Никто не знает, что такое счастье. — Пойдемте в комитет и обо всем поговорим. Написал на бумажке, а он покажет ее где-то, где собираются его бить. Что там вредного? Просто написана слабо, нехудожественно, потому и кажется, что она искажает жизнь. А шут его знает, есть ли он? Вот я и не говорю раньше времени. Следить за ним трудно и увлекательно. Ну — давайте обедать? После обеда отдохнули полчаса и решили идти на лыжах. Вадим отрицательно покачал головой. — Здесь-то я и работал, — сказал Андрей, когда они поднимались на второй этаж, — я тут каждую гайку знаю. — А чего ты извиняешься? — рассердился Василий Адамович. Раю встретила мать Вали, Анна Карловна, плотная, коренастая женщина с мохнатыми мужскими бровями. Нельзя его нагружать. — Так, Лена, может, пойдем завтра? — Завтра? Н-не знаю… — Лена с сомнением пожала плечами, сказала протяжно: — Завтра у меня вока-ал, разные дела-а… — Ну, делай как тебе удобно, — сказал Вадим.

Он молча протягивает Сизову холодную руку и садится в кресло перед столом. Ты заботился только об одном — как бы уберечь себя от ушибов.