Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Бухгалтерская финансовая отчетность курсовая приложения

Чтобы узнать стоимость написания работы "Бухгалтерская финансовая отчетность курсовая приложения", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Бухгалтерская финансовая отчетность курсовая приложения" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Всем им трудно будет прощаться с Москвой. Уже уйдя далеко, она обернулась и сказала: — Не забудь, отдай Фене за лимоны. Я вам такие новости принесла! — и, радостно засмеявшись, Люся тут же села на чью-то койку.

Ты знаешь, Сережа, что у нас, конечно, будет новогодний вечер? — Знаю, конечно. — Кто этот Ференчук? — спросил Вадим. — И упорный чудак! Хоть бы раз в жизни сказал: «Ну, не прав был, сболтнул зря…» — Это верно. Пожав плечами, Андрей пробормотал: — Сама говорила, что никогда больше не останешься у тети Наташи, потому что она всю ночь спать не дает своими разговорами. Вы знаете, я постепенно стал ненавидеть русских писателей, которых так любил прежде. Нет, я не пойду! — Да, но комиссия ждет! Может произойти задержка. С Сергеем здоровались чаще, у него было больше знакомых, и не только филологов, но и с других факультетов. В лесу пахло прелью и талой водой. Она стояла, гибко согнувшись в поясе, и прикручивала крепления. Лесик то и дело отбегал в сторону и щелкал своим «ФЭДом» наиболее живописные кадры. И вот окончился второй курс. Вприпрыжку побег. Мы его где увидим — обязательно догоним, убьем. Лишь только он переступил порог цеха, его оглушил невероятный, все покрывающий грохот.

И там бы ты этого себе не позволил, я уверен. Когда Вадим кончил рассказ о Вале, Палавин сразу спросил: — Ну и что? — Я знаю, — сказал Вадим, глядя на Палавина, — что Палавин все рассказанное мною может отрицать.

Они стояли в пустом коридоре, возле шкафчика с еще немым телефоном.

Козельский входит. На краю материка, в городе русской славы, завершила Советская Армия победоносный путь. — Я-то знаю, чьи это дела! — сказал он, тряхнув головой.

А ты больше и зайти не мог? — Понимаешь, всю неделю так туго с временем… — Ясно! Семинары, доклады, девушки.

Он лежал тогда без сознания в мурманском госпитале со страшной раной в бедре. Я очень устал, Леночка, до свиданья. Когда рупор исчез и раздались аплодисменты, из-за занавеса вышли улыбающиеся Лесик и Палавин и, раскланиваясь, указывали друг на друга.

И плыла в воздухе нетревожимая паутина, просеки затоплялись жухлой листвой — ее никто уже не убирал до снега, и далеко по реке разносилось одинокое гугуканье последнего катера с каким-нибудь случайным пассажиром, забившимся от холода в нижний салон.

— Она приедет весной, письмо прислала. Синие морозные утра, синие сумерки, а по ночам — лай заречных собак, шорох снега и далеко на горизонте трепетное призывное миганье огней московской окраины… Андрей мало времени проводил в Борском.

— Вадим потряс головой. — Да… хороший ты парень, — сказал Сергей задумчиво. И плыла в воздухе нетревожимая паутина, просеки затоплялись жухлой листвой — ее никто уже не убирал до снега, и далеко по реке разносилось одинокое гугуканье последнего катера с каким-нибудь случайным пассажиром, забившимся от холода в нижний салон. :

— Действительно, что создано в мире выше русского реализма? Выше Толстого? И сколько великих имен! Пушкин и Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Толстой, Чехов, Горький… А Козельский, этот начетчик от литературы, что он вообще понимает в Гоголе? Только цитирует, упоенно закрыв глаза, оставшееся в памяти с гимназических лет: „И какой же русский не любит быстрой езды?.

Это была его третья война, хотя профессия у отца была самая мирная — учитель. — Сколько людей на набережной, и стоят часами! По-моему, это ротозейство… — Да нет, ты ничего не понимаешь! Идем немедленно! — И Лагоденко поднял Нину двумя руками за талию и легко понес через всю комнату к двери.

И тебе… Ты спокойно сдашь сессию. Вадим чувствовал, как с каждым глотком обжигающего густейшего напитка входит в него тепло и охватывает его, словно облако.

Он собирается проводить дискуссию — «Образ советского молодого человека».

У нас в общежитии, у девочек, второй день споры идут. — Не надо! — нахмурившись, сказал Сергей и пробормотал: — Я сам ей позвоню… тебе незачем… — Хорошо.

Кое-что вам напомнить… Крылов положил на стол пачку папирос, вытряхнул одну и помолчал минуту, разминая папиросу короткими, сильными пальцами.

Андрей разговаривал с Балашовым. Другой голос лениво добавляет: — Да, дуриком… Вадим замечает Крылова, стоящего рядом со Спартаком. Он ведь выше этого. — Это изолятор поставить — научишься, а книги писать разве научишься? Тут учись не учись, а все равно гений нужен. Он не сумел бы остаться спокойным и неминуемо наговорил бы лишнего — того, о чем следовало говорить не на таком вечере и не теперь. И не болезнь Веры Фаддеевны была главной тому причиной как она трудно и хрипло дышит, словно грудь ее сдавила многопудовая тяжесть, что-то бормочет во сне: «Боже мой, боже мой…» Разве можно заснуть, слыша, как она спит? . Эта повесть очень походила на талантливое произведение и в то же время была насквозь бездарна. — Обязательно надо помочь! — сказала Марина. Вадим и Палавин подошли к окну, оба поставили свои чемоданчики — Палавин на пол, Вадим на подоконник. А говорилось о нем всякое… Сразу после Лагоденко выступила аспирантка Камкова, которая и была ассистенткой Козельского в то злополучное воскресенье. Ибо я знаю, что наши недостатки суть продолжения наших достоинств. В центре, за длинным столом сидел Козельский в черном парадном костюме, чисто выбритый и розовый, как именинник, с гладкими, блестящими седыми волосами.

Спартак все больше хмурился и сопел. Лагоденко, Рая и Нина Фокина сидели на скамейке возле реки, смотрели в черную воду, где отражались огни многоэтажных домов набережной и редкие апрельские звезды, разговаривали вполголоса о волейболе, о скорых экзаменах, о лете… За спиной тихо шумел парк, ветер доносил порывы музыки с большой эстрады.

— А идеологию, Боря, не только впитывают. Вместе с девушками он дошел до Калужской. Во дворе к группе ребят присоединились девушки, и все вместе пошли в институт. В комнате было развешано еще много разных плакатов, карикатур, торопливо состряпанных веселых стихотворений, а посредине стоял накрытый стол, составленный из трех канцелярских столов и блистающий великим разнообразием посуды вплоть до пластмассовых стаканчиков для бритья и некоторым однообразием закусок.

— Я вам скажу: все решилось рефератом, — конфиденциально, понизив голос, сообщил Мак. Тогда он отложил тетрадь и закрыл глаза. То он чистил ее, то набивал, аккуратно уминая табак изогнутым и плоским большим пальцем, и, раскурив, откидывал голову и пускал к потолку струю ароматного дыма. :

Интересно, работает ли здесь еще Михаил Терентьевич? Вот был дотошный старик, завскладом… Он подошел к одному из окошек, чуть приоткрыл его и громко сказал: — Папаша, дай, пожалуйста, пилу драчевую триста миллиметров.

За последнее время между ними установились безмятежные, деловые отношения. Вадим знал, что, кроме этих качеств, у Лагоденко есть и множество недостатков, что прямота его часто превращается в ненужное забиячество и грубость, что его порывистая активность подогревается необычайным самолюбием, что он порой бахвалится и своим мужеством и «матросской натурой», но за всем этим Вадим умел видеть главное в человеке.

И в очках. Люди были безмолвны, двигались бесшумно и потому терялись в этом море гремящего металла.

Выясняется, что здесь обсуждают мой характер. — Ты знаешь, я в последнее время научился как-то по-новому все видеть. Спичкой ковырялся в своей трубке. Начнет плакать, кричать, что он не считается с ней ни вот на столько. Я крикнул Сережке, чтобы он перенес мое барахло к тому месту, куда я подплывал, и показал из воды рукой: «Сюда! сюда!» А он вдруг бросился с разбегу в воду и поплыл ко мне кролем. — Ребята, вы здесь? — Это был Андрей. — Да, да, это счастье… — пробормотал Вадим, обнимая ее, целуя ее закрытые глаза, щеки, ее холодные, обжигающие губы. И опять стоим здесь — снова отвыкшие, новые. Это преступление, Палавин, за которое ты будешь здесь отвечать. — Ну что ж, Андрюшке стоит дать, — сказал он, вставая, чтобы скрыть внезапное волнение, и прошелся по комнате. После своего неудачного литературного дебюта Палавин целую неделю не приходил в институт. — У нас Саша! — Иди сюда, Саш! — Да где он? Бросились искать Сашу и через минуту приволокли из зала упирающегося и покрасневшего от смущения мальчика, в зеленой курточке и коротких штанах с пуговицами под коленями. — В Сибирь или на Урал, в какое-нибудь лесничество или заповедник.

И Вадим понял, что убеждать Шамарова переделывать рассказ бесцельно, да и не нужно.

Все равно ведь, зверь, в семь часов утра подымет, одеяла сорвет и заставит гимнастику делать. — Куда собрался? — А, Дима! — обрадовался Сергей. — Заладила тоже: «счастлив, счастлив»! Надо выяснить сперва, что такое вообще счастье.

Андрей неожиданно смутился и, покраснев, пробормотал: — То есть… в каком смысле… — А, вот видишь? — торжествующе рассмеялась Лена. Насчет формализма, отрыва от этого самого… от… — Люся даже поперхнулась, так она была возбуждена и торопилась выговориться, — от современности! А Крылов сказал: вы, говорит, препарируете литературные образы, как трупы!. :

Кто-то выбежал из дверей ему навстречу. Он понял, все-таки умный человек, извинился. Тогда испытываешь то удивительное чувство обновления, какое бывает весной, когда впервые после долгой зимы выедешь за город, в зелень.

— Сынок, а на «Сокольники» мы здесь посадимся ай нет? — Что вы! Нет, нет! Вы не туда идете: вам надо подняться обратно и перейти на другую станцию! Вы сейчас… Но чей-то бас спокойно прерывает его: — Вовсе не обязательно.

Он стосковался по физической работе — ему хотелось труда, жадного, утомляющего, до пота. — Все одни разговоры.

Только… Вадим!. — Знаешь, ты на чеховского Дымова похож. — Как ты понимаешь, мне не легко было решиться, и тем более — с тобой… — начала она прерывающимся голосом, хмурясь и комкая в руках перчатку. Потом он читал вместе с нею газету с сообщением Советского Информбюро и объяснял Гале по карте ход военных действий. Это раньше — одни учились, другие работали. Он все время старался выбирать простые, понятные слова, не слишком вдаваться в теорию и делал главный упор на биографию Маяковского, на веселые рассказы о его блестящих, остроумных выступлениях, молниеносных ответах. Он кругло сложил губы и выпустил кольцо дыма, которое медленно поплыло к потолку, становясь все бледнее и шире. Кроме Галустяна и членов бюро, Вадим увидел здесь Сашу Левчука, комсоргов и несколько ребят и девушек из комсомольского актива, приглашенных, так же как и Вадим, по случаю особой важности заседания. — Я считаю, что до сих пор, товарищи, мы работали из рук вон плохо. И это относится не только к Фокиной, но и ко многим другим товарищам. — Ребята, вы здесь? — Это был Андрей. Я вам десять раз объяснял: приказ директора, отделы загружены.

Вадим как будто почувствовал в его тоне сдержанное неодобрение, и ему показалось даже, что Медовский поздоровался с ним не слишком дружелюбно.