Написание рефератов, курсовых, дипломных работ на заказ

Аудиторская деятельность и ее регулирование курсовая рф

Чтобы узнать стоимость написания работы "Аудиторская деятельность и ее регулирование курсовая рф", кликните на банер

Рефераты, Курсовые, Дипломы

Последние заказанные работы сегодня

Как не надо писать

Ниже вы найдете фрагмент текста, являющейся примером того, как НЕ надо писать реферат, курсовую или дипломную работу на тему "Аудиторская деятельность и ее регулирование курсовая рф" или любую другую. Такие работы вы можете встретить на недобросовестных биржах, где работу выполняют "универсальные" копирайтеры, которые зачастую не абсолютно не знакомы с предметом. Чтобы этого не произошло, рекомендуем использовать наш сервис, так как мы доверяем работу только проверенным исполнителям, работающим в нужной тематике.

Повторить слово в слово — и баста. В зале запахло розой, и этот запах вместе с запахом хвои, которой были убраны стены, создал нежную смесь, напоминавшую запахи весенних полей.

Он увидел приплюснутый узенький лобик и уродливо раздутую нижнюю часть лица. Повернулась и пошла по краю тесного, заполненного людьми вечернего тротуара. Прямо перед ними расстилалось небольшое ровное поле — замерзшее озеро с высоким противоположным берегом, в котором бурыми пятнами темнел не покрытый снегом песок. Теперь он ко всем зачетам готовился вместе с ребятами и не мог иначе. Он играл бурно, содрогаясь всем телом, и двигал челюстью, словно беззвучно лаял. На деревянном щите, прибитом к дверям двухэтажного дома, появился первый боевой листок — его выпустил Мак. Потому, что сам был обижен и зол на нее. И — выпьем! Выпьем мы за Ле-ешу… — запел он. — Меня это не касается. Вероятно, у него был недоумевающий вид, потому что Сергей усмехнулся и шепнул что-то Лене на ухо, и она, чтобы не рассмеяться, зажала ладонью рот. А в общем-то он по-прежнему ничего не понимал и чем больше читал, тем больше запутывался и мучился новыми страхами, новыми сомнениями. Вадим записал. «Почему он кружится? — думал Вадим, напряженно вглядываясь в светящуюся точку.

— У меня мама заболела. Вадим шел сзади и то и дело слышал ее смех и оживленный голос, перебивающий профессора, очень звонкий на свежем воздухе. Еще он читает, иногда мне задачи помогает решать.

22 июня. — Батюшки! — шепотом сказала Ирина Викторовна, всплеснув руками и прижав их к груди.

Вадим слушал его рассеянно. Есть ли недостатки и какие. И не провожай меня. «Сейчас он потопит Петьку», — подумал Вадим с тревогой. — Вадим, ты занят сейчас? — Уже нет.

Хлопали минуту или две без особого энтузиазма, но с явным облегчением.

— Правда! Я давно не видела ничего веселого. Да, в этом году Гоголь родился. — Нет, ты сейчас невменяем.

У меня это получится, ей-богу. Прием давно окончен. Я говорю: ну что ты суматоху подняла? Кто твои полы заметит? Нет, я должен молчать, я неряха, она, видишь ли, принимает гостей у себя в доме, и она хочет, и она не желает, и тра-та-та-та… Ну скажи: ты заметил, что полы вымыты? — Я как-то не успел еще… — Ну вот! Я и говорю! А у нее с утра поясница болела.

Нет, он издали разбегается, уверенно прыгает, сильным стригущим движением ног в воздухе подбрасывая себя еще выше, — и неожиданно на лету переворачивается и бьет в левый угол. Или захотелось, знаешь, польстить себе, проверить: как, дескать, я тут, любим по-прежнему? Ведь он должен был понимать, как трудно мне порвать с этим, отойти, как я старалась забыть обо всем, раз и навсегда… И, конечно, он понимал, что мне больно оттого, что все это опять начинается и опять так же бессмысленно, бесцельно… И вот, — ну, Вадим, мы взрослые люди, так что… словом, мне показалось, что у меня будет ребенок.

— У нас Саша! — Иди сюда, Саш! — Да где он? Бросились искать Сашу и через минуту приволокли из зала упирающегося и покрасневшего от смущения мальчика, в зеленой курточке и коротких штанах с пуговицами под коленями. :

— Вот и чудесно! Значит, едем? — Лена обрадованно захлопала в ладоши. В глубине его уже мерцали ранние звезды, обещая на завтра теплый день.

— Интересно, каким? — Почему-то черным, низкорослым, таким крепышом. Вадим испытывал и сочувствие к этому колючему, упрямому человеку, который в чем-то главном был безусловно прав, и одновременно его раздражали самоуверенность Лагоденко, его вызывающий тон.

Это несерьезно. Он уже не слушал спора. Голос его зазвучал громко и раздраженно, оттого что ему хотелось спать и одновременно хотелось доказать матери свою правоту.

Глаза не бережете, а вам с ними еще сорок лет жить.

Вероятно, так. Я Ивану Антонычу сдал. Наконец он доковылял до беседки и с грохотом бросил скамейку на промерзший деревянный пол.

Хорошо Спартака встретил, он сказал, что вы только-только ушли… В последние дни Сергей повсюду очень бурно расхваливал решение бюро о связи с заводом и с нетерпением ждал первой поездки.

Вадиму вспомнился жаркий июньский день — экзамен по алгебре в девятом классе, — когда Сережка пришел в школу бледный, с красными глазами и говорил всем, что пережарился на солнце и заболел. Нет! Существует грань, и остерегайтесь переступать эту грань без достаточных оснований. Рашид волновался, впервые выступая за четвертый номер. Ференчук в стеганой телогрейке и фуражке защитного цвета подошел к «молнии», долго и молча стоял перед ней, потом оглянулся. Отвечай Белову по существу. Пусть поработает пока в Москве, а потом и в институт поступит. — А ты говорил: через два года… Лагоденко, тоже взволнованный, молчал и то хмурился, то улыбался. — Все равно не выйдет, так и знайте! Я этот экзамен пересдам. В этом даже есть смысл… Вадим поднялся в лифте, в котором стоял еще сладкий запах лака, на пятый этаж и вышел на площадку. Вадим видел, как человек в легкой спецовке хватал длинными клещами огнедышащий, нежно-оранжевый брусок и подкладывал его под боек молота. — Подходить к человеку с оптимистической гипотезой — это здорово сказано у Макаренко. Вадиму? Неужели нет никого, с кем он мог бы поговорить? Ни одного человека? Он стал лихорадочно листать записную книжку. А девчачьи игры, всякие сплетни, пересуды, эти «дочки-матери», «молву» я прямо терпеть не могла! — Это, кстати, все девушки говорят, — сказал Вадим. Зато Марина Гравец очень пылко говорила о том, что строгий выговор с предупреждением был бы слишком жестокой и несправедливой мерой. — Да, я отказался. Но все, кто оглядывался на нее, не сразу отводили глаза — мужчины особенно долго и внимательно смотрели ей в лицо, а женщины изучали главным образом платье. Мы переехали на новую квартиру, на Калужскую улицу. — А для чего же? — Для того… — Лена помолчала секунду и проговорила присущим ей тоном назидания: — Женщина, Вадим, должна все уметь. По правде сказать, я знал, что ты придешь. А с Леной и вовсе выходило фальшиво, грубо. Нет, видеть ее нельзя. Он и раньше знал завод, у него много приятелей среди рабочих. — Все в порядке. Он стал слушать музыку. Он поставил последнюю точку в своем реферате об эстетике Чернышевского.

Он пристально вглядывался в лица русских солдат, лежащих густыми рядами в своих темно-синих мундирах, со скатками шинелей через плечо и винтовками, изготовленными для штыкового боя.

Она ходила в ватнике и сапогах. Вадим между тем разглядывал комнату Козельского. — Это главное, а не преподавание литературы.

У нас, Федор Андреич, нет еще плана, рефераты пишутся стихийно, когда что придется. Групорг Пичугина между тем распространялась о том, что «практически невозможно доказать, что поведение Палавина с этой женщиной аморально. Вера Фаддеевна переспрашивала, не веря. — Мне надо в один дом отдыха зайти, отцу позвонить в Москву. :

— Я не терплю обыденщины, золотой середины.

— Отчего ты кипятишься? — спросил Вадим, удивленно глядя на приятеля. — Привет, Дима. Я не позволю производить над собой эксперименты! — Он говорил теперь очень громко и уверенно и размахивал кулаком, точно нацеливаясь самого себя ударить в подбородок.

— Степан Афанасьевич сделал строгое лицо и поднял указательный палец.

В комнате горела, поблескивая бронзой, настольная лампа. Зине, оказывается, уже пятнадцать лет. — Да, это верно. Но с каждым днем снега становилось все меньше. Как писать? Это самое важное, а остальное… Остальное уже не суть. — Товарищи, почему вы поете? — не отрывая глаз от конспекта, спрашивал он флегматично. Вскоре, однако, она сама разговорилась и рассказала, что учится в сельскохозяйственном техникуме и мечтает посвятить себя лесному делу. И Нина за компанию. На Горьковской магистрали и других улицах возобновились прерванные зимой посадки деревьев. Да, он был пьян, и Вадим подумал, что продолжать этот разговор дальше не имеет смысла. — На каждый телефонный звонок бегает. — Сеню Горцева за аккуратность, а тебя, Вадим, за то и за другое вместе». — Да, я выступлю, — Сергей кивнул. Бессмысленно…» — Какая-то казуистика! — бормочет Козельский, вскидывая одно плечо. Девушки считали Лену легкомысленной и недалекой, но к их мнению Вадим относился критически. — Куда-то спешил. — Видишь ли, Семирадский не был в искусстве ни гражданином, ни общественным деятелем. Потом он перевел взгляд на Спартака и медленно покачал головой. Вадим и Сергей прошли к окну и сели рядом с Петром Лагоденко, тоже третьекурсником — приземистым смуглым крепышом сурового вида, одетым во флотский клеш и фланельку.

— Подозревают рак легкого. Как мама? Вадим сказал, что мама сильно болеет. Она очень изменилась, стала молчаливой, замкнутой и была как будто целиком поглощена занятиями.

Они подсели к столику Кречетова. Лет на пять вперед. Возглас с места: «Правильно, Петя! Полный вперед». Становится очень тихо.

Вдруг они явственно услышали шум сосен. Тебе, наверно, хотелось учиться в университете больше, чем нам… А что было потом? Потом была революция, которую ты наблюдал из окна своей энциклопедической редакции. :

Ну, на мою долю еще останется, верно? — Конечно. Но Оля вдруг ударила лыжной палкой по ветви, и на Вадима обрушился снеговой сугроб.

Да, кстати: ты знаешь, что моя тургеневская статья будет напечатана? — Нет. Из ребят его курса было несколько фронтовиков, остальные — зеленая молодежь, вчерашние десятиклассники.

Потом компания постепенно разбрелась. Они приносили Вере Фаддеевне гостинцы, и все почему-то одно и то же — мандарины и яблоки, с готовностью кидались на кухню, если надо было что-нибудь приготовить, мыли посуду, приводили бесконечные утешительные примеры и давали советы.

Но Спартак возмутился: — Ты что же, хочешь вовсе от общественной работы отделаться? Ты пока что комсомолка и изволь принимать участие. А? И станешь ты ребятишек учить наукам, а они тебя — пустяковине всякой, простоте, как меня когда-то студент-ссыльный истории учил, а я его — как дроздов ловить, сопелки вырезывать… — У тебя, пап, чай стынет, — сказала Оля, придвигая отцу стакан. Валя как-то быстро, напряженно взглянула на Раю. Дружба этих удивительно разных людей началась еще в позапрошлом году, и началась анекдотически. Сизов зажигает настольную лампу, перебирает какие-то свои бумаги, что-то записывает, рвет, бросает в корзину… Козельский все молчит, все так же неподвижен. В первый день апреля из Москвы уезжала студенческая делегация в Ленинград. В Борское он приезжал поздно вечером, а иногда и не приезжал вовсе — оставался ночевать у своих приятелей в студенческом общежитии. В этом даже есть смысл… Вадим поднялся в лифте, в котором стоял еще сладкий запах лака, на пятый этаж и вышел на площадку. — Я могу выступить, — подумав, сказал Вадим. Снова замолчали. Здесь были болельщики от всех вузов, чьи представители выступали на ринге, и вся эта огромная толпа возбужденно шумела, двигалась, выкрикивала десятками молодых глоток слова восторга и гнева, досады и одобрения.

В разговор ввязывается Сергей: — Что вы галдите? Если для вас Кречетов не понятен, это факт вашей биографии.